Битва за битвой - Илья Городчиков
— Вперёд! — заорал я, и солдаты, засевшие в траншеях, поднялись в рост.
Четыреста человек, ровным строем, с ружьями наперевес, двинулись к реке. Я шёл впереди, и каждый шаг давался тяжелее предыдущего, но я шёл, потому что не мог остановиться. Не мог позволить себе слабость.
Мы перешли реку по мосту, под картечью, под пулями, и когда вышли на другой берег, американцы уже успели опомниться. Их офицеры, обнажив сабли, пытались построить людей, развернуть пушки, но казаки, отойдя после первой атаки, снова заходили с фланга, и каждое их появление сеяло панику, ломало строй.
Я развернул роты в линию. Первая шеренга встала на колено, вторая — за ними, ружья на плечо.
— Пли! — скомандовал Рогов, и залп ударил по толпе, которая ещё не успела построиться.
Пули косили американцев, валили их рядами, и каждый новый залп отбрасывал их назад, к реке, к обозу, к лесу. Они пытались стрелять в ответ, но их выстрелы были редкими, беспорядочными, и наши солдаты, привыкшие к строевой стрельбе, перезаряжали ружья, снова стреляли, и этот ритм, мерный, железный, казался им похоронным маршем.
В какой-то момент их командир, высокий человек в сюртуке, которого я видел у перевала, сумел построить роту и повёл её в штыковую. Человек триста, с ружьями наперевес, с криками «ура», бросились на наш строй. Я скомандовал последний залп, и первая шеренга, выстрелив, отступила за вторую, уступая место третьей.
— К бою! — крикнул я, и солдаты, бросив ружья, выхватили штыки.
Мы встретили их в сорока шагах от реки. Строй на строй, штык на штык, и в этой свалке, в этой мясорубке, не было места ни жалости, ни страху. Я рубился в первых рядах, и каждое движение давалось тяжелее предыдущего. Кровь заливала лицо, руки скользили на прикладе, но я бил, бил, бил, не давая себе остановиться. Рядом бился Рогов, и его сабля мелькала в воздухе, оставляя кровавые полосы. Казаки, подоспевшие вовремя, ударили с фланга, и строй американцев дрогнул, рассыпался, побежал.
Мы не преследовали. Я дал сигнал к отходу, и солдаты, перестроившись, отошли к мосту, оставляя за собой поле, усеянное телами. Американцы откатились к лесу, к своим пушкам, и теперь, наконец, развернув их, открыли огонь. Ядра вздымали фонтаны земли, разрывая траншеи, калеча людей, но мы уже укрылись за насыпями, и ответный огонь наших пушек, бивших картечью, не давал им приблизиться.
Бой длился до полудня. Американцы пытались наступать, но каждый раз натыкались на плотный ружейный огонь, откатывались, оставляя убитых. Казаки, укрывшиеся в лесу, вылетали снова и снова, сея панику, уничтожая обозы, не давая развернуть пушки. Индейцы Токеаха, засевшие на склонах, били без промаха, выбирая офицеров, унтеров, наводчиков. Их стрелы и пули находили цели, и каждый раз, когда американцы пытались организовать атаку, они теряли командиров.
К середине дня их строй окончательно рассыпался. Они отступили к предгорьям, оставив на поле больше трёхсот убитых, шесть пушек, обоз с порохом и провиантом. Мы потеряли сорок семь человек. Сорок семь могил, которые я велел копать на склоне холма, чтобы они видели город, который защищали.
Я стоял на поле боя, тяжело дыша, и смотрел, как наши люди добивают раненых, как собирают трофеи, как перевязывают своих. Рогов, шатаясь, подошёл ко мне, и я увидел, что его мундир пробит в двух местах, но он держался.
— Победа, — сказал он, и голос его был хриплым.
— Победа, — ответил я.
Мы стояли и смотрели, как солнце клонится к закату, окрашивая поле в багровые тона. Внизу, у реки, уже зажглись костры. Солдаты пели песни, пили вино, найденное в американском обозе, обнимались, плакали от радости. Казаки, вернувшиеся из погони, рассказывали, как гнали американцев до самых предгорий, как рубили, как топили в реке. Индейцы, сидевшие в кругу, били в бубны, пели песни предков, благодарили духов за победу.
Я спустился с холма, прошёл к реке, где стояли захваченные пушки. Шесть орудий, ещё не остывших после стрельбы, с замками, на которых были выбиты даты и названия литейных заводов в Пенсильвании. Наши артиллеристы уже осматривали их, прикидывали, как использовать против бывших хозяев.
Рогов нашёл меня у пушек.
— Хороший бой, — сказал он. — Они не ожидали. Думали, мы будем сидеть за стенами.
— Не будут больше так думать, — ответил я.
— Что теперь? Вернёмся в город?
Я посмотрел на восток. Там, за предгорьями, в темноте, затаился враг. Мы разбили авангард, но это была только первая волна. Остальные четыре отряда — ещё четыре тысячи человек — шли следом. Они знали, что мы здесь. Они будут готовы.
— Нет, — сказал я. — Останемся здесь. Укрепим позиции. Будем ждать.
— А если они придут с другой стороны?
— Не придут. Здесь единственная дорога к городу. Если они хотят взять нас, они должны пройти через эту долину.
Рогов кивнул и ушёл проверять караулы. Я остался стоять у реки, глядя на восток, и думал о том, что мы выиграли битву, но война только начинается.
В полночь ко мне прибежал запыхавшийся казак.
— Павел Олегович! Разведчики вернулись. Токеах просит вас к костру.
Я поднялся на холм. Индеец сидел у огня, и лицо его, освещённое пламенем, было спокойным, но в глазах я увидел то, что не видел никогда — страх. Рядом с ним, на земле, лежали двое его воинов, израненные, измождённые, с лицами, почерневшими от усталости.
— Говори, — сказал я.
Токеах поднял голову. В свете костра его лицо казалось высеченным из камня.
— Они идут, — сказал он. — Все. Четыре отряда. Пять тысяч человек. С пушками, с обозами, с подкреплением. Они будут здесь через два дня.
Я смотрел на него, и слова его падали в тишину, как камни в стоячую воду. Пять тысяч. Пять тысяч солдат, ополченцев, наёмников, которые шли уничтожить наш город, стереть нас с лица земли. Мы разбили тысячу. Но что мы могли сделать с пятью?
Рогов, стоявший рядом, побледнел. Солдаты, слышавшие разговор, замолчали. Кто-то выронил кружку, кто-то перекрестился. Над лагерем повисла тишина — та самая, которая бывает перед бурей, когда ветер затихает и даже листья перестают шевелиться.
Я стоял у костра и смотрел на восток, где в темноте уже брезжил рассвет. Пять тысяч. У нас было семьсот
