Габриэль: Муза авангарда - Анна Берест

положения, – изображать скромность теперь будет только хуже. Он опрокидывает бокал вина на скатерть, рассыпается в извинениях. Жан не понимает, почему обычно столь любезная сестра с таким презрением относится к его новому другу. Он пытается склеить осколки беседы, напоминает сестре о ее давнем увлечении живописью, когда учитель музыки отправлял ее в художественные галереи. Но Габриэль холодно возражает, что это время прошло и прогулки по музеям – тем более художественным – больше не доставляют ей никакого удовольствия.

Разговор и ужин подходят к концу. Молодым людям надо в тот же вечер вернуться в Париж. Габриэль намекает, что у нее тоже есть дела в столице. Франсис предлагает ее подвезти. Втроем они отправляются в путь, но, едва выехав за ворота, машина Пикабиа снова ломается. В начале века постоянные и необъяснимые поломки автомобилей составляли неотъемлемую часть дорожных приключений, поездка без технических трудностей была большой редкостью. Каким-то чудом за пару сотен метров от места, где они остановились, оказывается гараж. Нужно было дотолкать туда машину, и Габриэль на глазах у изумленного Пикабиа спокойно закатывает рукава, чтобы помочь мужчинам.

Потом Габриэль расскажет, что, «смирившись», а скорее разозлившись на этого горе-водителя, который не в состоянии справиться с собственным автомобилем, она вошла в гараж, измазанная машинным маслом, и села на кучу старых покрышек.

Вот на этом неудобном импровизированном стуле, на груде каучука, в тихом уголке где-то между Версалем и Парижем наконец пробуждается судьба. Франсис Пикабиа, умолкший после десерта, недовольный вялым интересом к его персоне, подходит к шинам и под действием странной смеси раздражения, чистосердечия и ярости бросает Габриэль прямо в лицо:

– Живопись надоела мне гораздо больше вашего!

– Вот как? А что же вас тогда интересует?

– Все что угодно кроме!

– Тогда зачем же вы ею занимаетесь?

– Если бы я не был связан контрактами и выставками, я бы в жизни не написал больше ни одной картины!

– Правда? Вы перестали бы писать?

– По крайней мере, в этом стиле. Я знаю, что существует другая живопись, живущая сама по себе, живопись, которая не нуждается в объектах изображения.

Габриэль оживляется. Наконец-то. Этот язык ей понятен, эти концепции превосходно известны ей по музыкальной сфере. Правда, она никогда не думала, что их можно применить к картинам.

– Так как же вы будете писать?

Впервые за вечер с лица девушки исчезает презрительное и насмешливое выражение. Она искренне ждет ответа, который ее удивит. Но художник не знает, что сказать. Как ответить на этот ошеломляющий, безрассудный вопрос, возможно, самый важный из всех, что ему когда-либо задавали в жизни: как же теперь писать? Стоя в гараже, в этой старой деревянной постройке, среди наваленных друг на друга кузовов, полых цилиндров и разобранных машин, пока механик, которого оторвали от семейного ужина, показывает Жану, как починить двигатель, под мерцающим светом лампочки, чудесным образом падающим откуда-то из-под крыши, Франсис Пикабиа делает ровно то, что следует делать, если не знаешь ответа: он задает вопросы. Габриэль отвечает «исходя из своих музыкальных соображений».

– Ну что ж, раз вы такая умная, не подскажете ли мне, как писать?

– Вам нужно написать картину, которая выразит чистую идею ее создателя, – отвечает она.

От этого ответа Франсиса Пикабиа бросает в дрожь, но он не отступает:

– Прекрасно. Но что же делать создателю, когда вокруг столько вещей, которые можно изобразить?

– Так не нужно ничего изображать, вот и все.

Словно вспышка, перед глазами Франсиса Пикабиа промелькнуло видение: он предчувствует великолепный хаос, который способны породить эти слова. Перед ним открывается горизонт головокружительной широты. Ее фраза созвучна его собственным мыслям, уже несколько месяцев крутящимся в голове, это ключ к тем образам, которые ускользают от него всякий раз, когда он подходит к мольберту, – хаотичным, безумным, свободным образам, для которых до этого момента не было подходящих слов.

И на самом деле в тот момент между нами возник союз. Да, союз в широком смысле этого слова – не только творческий, но и человеческий.

На втором часу беседы им все-таки приходится прерваться – пора ехать дальше.

После нескольких неудачных попыток мотор завелся и оглушительно заревел, мы устроились под пледами, подбитыми беличьим мехом, и отправились в путь.

Габриэль и Франсис ошеломленно молчат в дороге. Они смотрят, как фары автомобиля на полном ходу освещают ночь. Эта магия скорости и электричества – словно метафора того, что происходит у них внутри, в головах проносятся тысячи мыслей, доводов, примеров, идей. Им нужно столько всего обсудить. В Париже Франсису и Габриэль наконец удается избавиться от Жана, чтобы снова остаться вдвоем и продолжить разговор. Около двух часов ночи они ставят машину у дома 15 на улице Моро, рядом с монмартрским кладбищем. Перед ними «Вилла искусств» – усадьба для художников, построенная при Людовике XV. Несмотря на поздний час, Франсис хочет, чтобы Габриэль непременно посетила его мастерскую.

Обычно Франсис приводит на виллу девушек, чтобы их впечатлить: суета мастерских, модели, которые приходят и уходят, посыльные от разных торговцев – есть в этом что-то эротическое, пьянящее. Он приглашает девушек в мастерскую, чтоб уложить их к себе в постель. Но в этот раз Франсис даже не помышляет о подобном. Он желает лишь одного: показать Габриэль свое полотно, которое докажет ей, что все, о чем она говорит, уже приходило ему в голову.

Эта жаркая сентябрьская ночь, когда свечи в окнах мастерских навевают мысли об эпохе Просвещения, – словно идеальная первая ночь любви. Но романтика их не волнует. Они не видят всей этой красоты, потому что погружены в свой разговор, ведь у них есть дела поважнее. Франсис обещает показать Габриэль картину без малейших следов изображения или преображения природных форм, какими мы привыкли их выделять в пространстве согласно шаблонам зрительного или художественного восприятия. Посреди дороги, ведущей к «Вилле искусств», Франсис останавливается и смотрит прямо на нее:

– Вы ведь понимаете, о чем я говорю?

Габриэль, конечно, понимает; более того, она единственная, кто способен его понять. Франсис Пикабиа прекрасно осознает это, он притягивает к себе ее лицо – не для того, чтобы поцеловать, а чтобы убедиться в реальности этой прекрасной головы. Он потрясен тем, что наконец нашел собеседницу, – это он-то, чьи творческие поиски до сих пор встречали лишь непонимание со стороны окружающих и повсеместно считались безумными.

Войдя в мастерскую, он зажигает несколько свечей и три керосиновые лампы, а потом начинает перебирать полотна, десятками стоящие на полу вдоль стен. Габриэль отмечает, что в комнате не жарко, но запах скипидара, эфирного масла из сосновой смолы, очень резкий, от него ее подташнивает и у нее кружится голова. Она не знает, куда