Добейте выживших. Истоки и смысл русского трампизма - Олег Владимирович Кашин
В обеих воюющих странах общественное мнение сейчас — понятие очень условное, и реальное настроение людей надежно запрятано и под хоровым пением ботов, и под репрессивным гнетом, вполне эффективно затыкающим многие рты. Но люди, для которых продолжение войны предпочтительнее немедленного прекращения огня, в любом случае существуют в реальности — может быть, их происходящее в Курской области как-то встряхнет, избавив от прежней категоричности.
Судя по нервной реакции на публичные выступления типа недавнего шлосберговского, прямые призывы остановиться к воюющим сторонам пока лишены смысла, да и кто может быть тем голосом, который скажет «Хватит!», и все такие — да, да, прекращаем. Но прямые призывы и не нужны, первый шаг — именно сам образ немедленного мира, его картинка, его возможность, отказ от его неприемлемости. И это вопрос не Кремля и не Банковой, это буквально в голове у каждого читающего, лайкающего, негодующего. Барьер, снятие которого — процедура почти невидимая, не нуждающаяся ни в манифестах, ни в декларациях, но исключительно важная и необходимая как шаг к миру. Мы не знаем, какой хитростью или подлостью обусловлено нарочитое спокойствие российской стороны, ведущей себя так, будто Курская область переживает дежурное стихийное бедствие, но давайте примем его за чистую монету и сами отнесемся к территориальным потерям равнодушно, скажем вслух — нет, и удержание Суджи не стоит ни одной человеческой жизни, забрали и забрали, пусть так и будет. Священности границ нет, территориальная целостность не является ценностью. Какие еще у вас есть аргументы в пользу ведения войны до конца? И окажется, что никаких аргументов нет вообще. Эскалация (а происходящее — в любом ведь случае эскалация) парадоксальным образом убеждает в том, что мир гораздо более реален, чем о нем можно было думать. Перестать стрелять, оставив нынешнюю линию разграничения — просто. Держите это в голове.
16 августа 2024
Может ли русский желать поражения России в этой войне — на третий год боевых действий эта дискуссия выглядит максимально нелепо; с вопроса о допустимости поражения разговор нужно было начинать в феврале 2022 года, но тогда все как будто на автопилоте разбрелись по давно подготовленным позициям, и делать вид, что только теперь кто-то обнажил свою антирусскую сущность, а кто-то — расчехлился как кремлевская консерва, странно.
В том, наверное, и дело, что никакой интриги на этот счет не существовало два года назад и не существует теперь. У кого в политике, в медиа, в общественной мысли остались какие-то амбиции и жизненные планы, связанные с Россией и российским обществом, тот будет держать себя в руках, а кто соотносит себя с чем-то и кем-то, помимо России, тот вправе смотреть на ее будущее с точки зрения чужих интересов — украинских, западных, каких угодно. Разница между одними и другими понятна, и можно даже предположить, что, говоря о победе или поражении, они имеют в виду не столько саму Россию, сколько друг друга — условно говоря, Лев Шлосберг хочет, чтобы поражение настигло Гарри Каспарова, а Кате Марголис было бы приятно, если бы проиграла Ксения Собчак. Государства и армии здесь не выходят за пределы фона. Понятно, что если бы на кону были не жизни и территории, а что угодно еще, разделение осталось бы тем же — первична именно несовместимость Каспарова и Шлосберга, а не ее формальный предмет. И с точки зрения типичных аудиторий тоже ведь все довольно ясно — странно представить себе тбилисского или вильнюсского релоканта, мечтающего о торжестве умеренного яблочничества в метрополии (условно, чтобы режим сохранился, но отказался от репрессивных законов и ослабил какие-нибудь политические гайки хотя бы до довоенного состояния и не более того), и так же странен будет тихий недовольный москвич из бывших слушателей «Эха Москвы», который бы надеялся на свободу, которая придет вместе с бомбами, падающими на его голову. Два с половиной года — достаточный срок, всем давно ясно, чего они хотят и чего не хотят.
Война — далеко не для всех это фронт. Для далекого от окопов человека война — это слово, это лозунг, это политическая программа. Внучка Чкалова желает зла тихому москвичу, и тихий москвич желает зла внучке Чкалова в ответ — вот их война. В окопах гибнут люди, не имеющие, как правило, знакомых или родственников в тех кругах, которые спорят о допустимости поражения, и расстояние от окопа до дивана война преодолевает, меняя лица — и вот уже противостояние двух народов и двух государств оборачивается противостоянием Шлосберга и Каспарова. Загляните в будущее, угадайте, кто там празднует триумф?
А в будущем — незнакомые и, скорее всего, неприятные лица. Сбылось все по Шлосбергу — прекратили огонь, худо-бедно договорились, дело идет к отмене санкций, — но даже в том псковском заксобрании, где конкретный Лев Шлосберг заседал до войны, места для него не найдется. А если Россию каким-то образом додавят так, что и путинизм падет — да дело даже не в том, что новая власть не приедет на чужом танке, скорее сам Каспаров там у себя на Манхэттене вздохнет — да куда я поеду, зачем оно мне, — и засядет за очередной «Ход королевы».
Желать ли поражения Владимиру Путину, желать ли поражения Апти Алаудинову, желать ли поражения Владимиру Соловьеву — здесь нет предмета для спора, другое дело, что едва ли их судьба как-то зависит от наших пожеланий, и даже «донаты ВСУ» в том виде, в каком они существуют в нашей реальности (некий релокант перевел денег и написал свое имя на украинской ракете), погоды не сделают. Судьба Путина и его режима зависит от успехов Набиуллиной, от компромиссности Запада и от лояльности бюрократической и силовой вертикали; бои в Курской области показали, что даже ситуация на фронте не оказывает прямого воздействия на политическую обстановку в стране. И с такими вводными данными — как говорится, да хоть обжелайся.
