Весь мир – школа: Преобразованное образование - Салман Хан
Дуглас Адамс,
«Жизнь, Вселенная и все остальное»[2]
Эта история начинается так: жили-были учитель и ученица… Это семейная история, поэтому позвольте мне для начала рассказать немного о своих близких.
Я родился в Метери, пригороде Нового Орлеана. Мой отец, врач-педиатр, приехал из Бангладеш, поступил в интернатуру Университета штата Луизиана и позже обзавелся собственной практикой в больнице Чарити. В 1972 году он поехал погостить в Бангладеш и вернулся оттуда с женой, моей матерью, которая родом из Индии. Это был традиционный для Южной Азии брак по договоренности (во время церемонии моя мать пыталась подсматривать, чтобы удостовериться, что выходит замуж за того самого брата, о котором думала). А потом за несколько лет в Луизиану переселились пятеро маминых родных братьев и один двоюродный – они приехали навестить молодую семью и влюбились в окрестности Нового Орлеана. Думаю, Луизиана понравилась им потому, что из всей Америки больше всего походила на Южную Азию: та же острая, щедро сдобренная приправами еда, столь же высокая влажность, гигантские тараканы, коррумпированное правительство. Наша семья была очень дружной, хотя временами одна ее половина могла вдруг отказаться от общения с другой.
Как бы то ни было, а свадьба – большое событие, поэтому в 2004 году, когда женился я, около четырех десятков наших родственников совершили долгий перелет в Нью-Джерси, где жила семья моей жены. Среди них была и моя двоюродная сестра Надя.
Сейчас Надя учится в Колледже Сары Лоуренс и мечтает поступить на медицинский факультет университета. А в 2004-м это была серьезная двенадцатилетняя девочка, которая впервые столкнулась с академической неудачей – получила низкий балл на экзамене по математике после окончания шестого класса. Надя была круглой отличницей с высокой мотивацией, всегда готовилась к урокам, и провал на экзамене ее озадачил. Он уязвил ее гордость, поколебал уверенность в своих силах, снизил самооценку.
После свадьбы мы разговорились. К тому времени Надя уже смирилась с результатами экзамена и вбила себе в голову, что ей просто не дается математика.
Я был другого мнения о ее способностях, потому что замечал за ней усердие, склонность к логическому мышлению и творческому подходу. На мой взгляд, она могла бы стать программистом или математиком. Казалось невероятным, что Наде что-то оказалось не по плечу в шестом классе – кому-кому, но только не ей.
На собственном опыте узнав, как устроено образование в США, я понимал, что, если Надя останется в обычном классе, где математику учат медленно, на ее математическом будущем можно ставить крест. Из-за системы учебных циклов, к которой мы еще вернемся, этот единственный плохо сданный экзамен скажется на последующей учебе. Если она не попадет в другой учебный цикл, с углубленным изучением математики, она не сможет заняться алгеброй в восьмом классе. И тогда ее не примут на математический анализ в двенадцатом. И так далее, вниз по наклонной. В итоге ее способности так и не раскроются.
Тем не менее проваленный экзамен остается проваленным экзаменом. Что можно было сделать? Надина мать была уверена, что ничего. После свадьбы они гостили у нас в Бостоне, где я тогда работал, и мы видели, как они обе огорчены. Я поторопился предложить свою помощь: если Наде позволят пересдать экзамен, то по ее возвращении в Новый Орлеан я стану заниматься с ней дистанционно. Тогда я еще не вполне понимал, как именно.
Тут я хотел бы кое-что уточнить, поскольку считаю это существенным для понимания того, что затем последовало: с самого начала это был не более чем эксперимент, импровизация. У меня не было ни преподавательского опыта, ни малейшего представления об эффективных методиках обучения. Я понимал математику на интуитивном уровне и во всей ее полноте, что вовсе не гарантировало успеха в роли учителя. В свое время я встречал преподавателей, досконально владевших предметом, но неспособных донести свои знания до учеников. Я считал и считаю, что преподавание – это особый навык, или скорее искусство, творческое, интуитивное и в высшей степени субъективное.
Но не только искусство. Ему присуща или должна быть присуща строгость науки. Мне показалось, что я могу поэкспериментировать с разными методиками, чтобы нащупать те, которые работают, и со временем стать неплохим учителем для Нади. Это была интеллектуальная задача сродни тем, с которыми я сталкивался в мире инвестиций и технологий, с той только разницей, что ее решение могло вернуть веру в себя тому, кто мне дорог.
В то время у меня отсутствовало знание о том, как люди учатся, и меня не сковывали ортодоксальные представления о «правильном» обучении. Я нащупывал способы передачи информации, используя те технологии, что были под рукой. То есть начинал с чистого листа при полном отсутствии устоявшихся навыков и умений. Я не то чтобы действовал вне рамок, а просто не задумывался об их существовании: пробовал и смотрел, что работает. Ну и попутно отмечал, что не работает.
Хотя нет, конечно, у меня были кое-какие идеи насчет того, как учить Надю, но они опирались на мой собственный опыт, а не на признанные педагогические теории. Еще школьником я обращал внимание на то, что некоторые учителя стремились произвести впечатление своими знаниями, но не спешили поделиться ими со мной. Тон их был всегда нетерпеливым, высокомерным, даже снисходительным. Другие же настолько буквально следовали предписаниям, что казалось, будто они не способны мыслить самостоятельно. Поэтому мне хотелось, чтобы мои уроки провоцировали мысль, а ученик ощущал надежность, удобство и личный характер такого общения. Мне хотелось стать учителем, который смело озвучивает ход рассуждения, используя при этом разговорный язык, как если бы общался с равным себе собеседником, столь же разумным, но по какой-то причине не вполне усвоившим именно этот материал.
Я был твердо убежден, что Надя, как, впрочем, и большинство людей, способна к математике. Мне не хотелось, чтобы она ее зубрила и уж тем более – чтобы делила ее на разделы. Как только она поймет основы, то, как одно вытекает из другого, все наладится.
В любом случае сначала требовалось выяснить, на каком разделе математики она споткнулась на том злополучном экзамене. Оказалось, что на переводе единиц измерения. Это меня удивило. Перевести единицы измерения – то есть узнать, сколько футов в шести милях или унций в трех пинтах и т. д., – это довольно просто. Выучиваешь несколько терминов: kilo – это тысяча, centi – сотня, а все остальное легко сосчитать, простая задача умножения или деления. Наде давались и куда более тонкие понятия.
Так почему же она застряла на пересчете? Ни она, ни
