Гарбзадеги - Джалал Але Ахмад
Итак, единообразие на заводе приводит к единообразию в партии и в союзе, а затем – к единообразию в казарме, то есть на службе у машины войны. Какая разница? Машина есть машина. Одна выпускает бутилированное молоко для детей, другая – минометные мины для детей и взрослых. Стандартизация поведения, одежды и мысли на службе у машины (Чарли Чаплин снискал такую популярность, мы так высоко его ценим благодаря тому, что он первым заметил опасность: люди, как бараны, идут на убой к машине), потом – в союзе, клубе, партии, а затем – в казарме. Стандартизация мысли и одежды неизбежно ведет к черным и коричневым рубашкам, в итоге западные нации каждые двадцать лет приходят к кровопролитию, а весь мир – к войне. Такие памятники оставляет за собой эта цивилизация. Воинственность (оставим сейчас в стороне то, что она вызвана расширением производства и необходимостью поиска новых рынков сбыта) перенимает все приемы и подходы у машины. У машины, которая сама есть продукт прагматизма, сциентизма, позитивизма… Можно было бы добавить и другие «измы». Сегодня даже дети знают, что когда машина достигает этапа перепроизводства и обретает силу экспортировать свою продукцию, то ее владельцы (корпорации) начинают военные действия против конкурентов с целью монополизировать экспортные рынки[248].
В западном демократическом обществе партии – собрания для излечения меланхолии у неуравновешенных и не вполне здоровых людей, которые – в силу ежедневной мобилизации ради машины, того, что вынуждены ежедневно вставать и точно в срок приходить на работу, не пропускать поезд и т. д., – потеряли возможность проявлять собственную волю. Фашистские партии и другие группы, радикальные по программам и образу действий, прилагают громадные усилия для того, чтобы помочь болезненному душевному состоянию таких людей: от выбора для своих знамен самого красного из красных цветов, использования в качестве символов орлов, львов, тигров – вот варварские тотемы XX века – до детально проработанных ритуалов инициации, принятия в свой круг и, наоборот, исключения из него. Вспомним странные формы поведения членов этих партий. Во всём этом просматривается и первопричина этих болезней, и способ их излечения или профилактика обострения. Таковы проблемы развитых стран Запада и пораженного машиной западного человека, над решением которых бьются их собственные мыслители.
А что же мы? Мы не имеем понятия о демократии и машине, однако же по приказу создаем партии и политическую среду. Вместо того чтобы сначала подвергнуться регламентации ради машины, а затем быть переданным соответствующей партии и обществу (демократия), после чего попасть в военные казармы, мы начинаем с конца. Мы сначала приучаем себя к казарме (которая, кстати, для войны непригодна, разве что для уличной), к ровному строю и единообразию, чтобы таким образом подготовиться к приходу машины (чтобы машина не столкнулась у нас с серьезными помехами). Такое описание ситуации в Иране – самое щадящее, на которое я способен. Запад прошел путь от машины и технологии к регламентации, к партии, к казарме и войне. Мы – в точности наоборот: от казармы и подготовки к уличным войнам до выравнивания строя, затем – до вступления в партию и затем – до состояния машинной прислуги. В таком направлении мы движемся.
Запад в период колониального освоения Востока, Азии, Африки и Южной Америки находился в одном состоянии, а сегодня находится в другом. Западный человек XIX века, явившийся в эти части света следом за первыми произведенными машиной товарами, обладал свободой инициативы. Он помыкал ханами, эмирами и правителями. Ему подчинялись и у него просили позволения. Его посольство предоставляло в Тегеране убежище деятелям Конституционной революции. В Ширазе любой дом, над которым был поднят его флаг, становился неприкосновенным укрытием для сторонников Кавама и кашкайцев[249]. Но сегодня даже в Конго племенные вожди говорят о национализации нефти; развивающиеся страны усвоили уроки Суэцкого кризиса и сахарных компаний на Кубе. Восток научился узнавать иностранца в любой одежде и перестал быть ему дружелюбным гидом; соответственно, и западный человек сменил личину. Он ведет себя по-новому, чтобы не быть узнанным. Если в начале колониальной эпохи он являлся в Азию и на Восток как хозяин или «саиб», а его жену называли «мемсаиб», сегодня он – советник и консультант под эгидой ЮНЕСКО. Исчез пробковый шлем и поменялись костюм и привычки, но миссия его осталась той же или изменилась незначительно. Нам на Востоке, в Азии, еще предстоит осознать то, что западный человек уже понял: во второй половине XX века невозможно перевернуть календарь на двести лет назад.
Помимо господ-колониалистов Запад иногда привозил в своем караване деятелей искусств: художника Гогена или писателей Джозефа Конрада, Жерара де Нерваля, Пьера Лоти, позднее – Андре Жида и Альбера Камю; каждый из них был очарован красотой и свежестью какого-либо из уголков Востока, а затем потряс до основания западные критерии в жизни, искусстве или политике. Гоген пересмотрел саму сущность света и цвета и представил их Европе на своих полотнах, тем самым встряхнул темную и мутную живопись фламандской школы, а эксперименты Пикассо и Дали оказались заранее устаревшими. В 1934 году Андре Жид разоблачил коррупцию конголезских компаний, специализирующихся на слоновой кости и золоте («Путешествие в Конго»), а Андре Мальро открыл для мира цивилизацию Юго-Восточной Азии (кхмерскую), которая по времени сильно опередила четыре колонны Римского форума и афинский Акрополь[250]. Другие в поисках иного образа жизни обнаруживали на Востоке, в Азии и Южной Америке удивительные миры, о которых в Европе, замкнувшейся в четырех стенах, ничего не слышали. Или джаз – чернокожий американец, ревущий и рычащий под небом Нью-Йорка, – тот же самый африканец, которого однажды в качестве раба привезли прислуживать новорожденной американской аристократии. Когда-то он участвовал в становлении западного капитализма, сажая хлопок в Нью-Джерси и Миссисипи, а сегодня его труба и барабан сотрясают своды Карнеги-холла. Вот-вот он появится и в готических церквях, в
