Гарбзадеги - Джалал Але Ахмад
В былые времена достаточно было одного аята из Корана или весомой цитаты на арабском, чтобы замолчали оппоненты и прекратились споры. Сегодня такой эффект производит цитирование европейца, причем в любой отрасли знания. Дело доходит до скандалов: предсказания западных гадателей или астрологов вдруг всю планету погружают в смятение и ужас. Откровение ищут сегодня не в вероучительных книгах, а в европейских карманных изданиях, читают по губам репортеров Reuters и United Press – эти корпорации делают сегодня фальшивые и не фальшивые новости.
Логично пользоваться западными книгами для знакомства с научным методом и способами производства машин, а также с основами западной философии, но пораженному Западом нет дела до европейской философии, он прибегает к западным источникам даже тогда, когда хочет узнать о Востоке. Вот отчего востоковедение (почти наверняка являющееся наростом на корне колониализма) властвует над умами и мнениями в пораженных Западом странах. По любым восточным вопросам – исламская философия, обычаи индийских йогов, суеверия индонезийцев, национальный характер арабов и т. д. – пораженный Западом ищет сведения в западной литературе и только ее критерии считает надлежащими. Даже самого себя он познает в терминах востоковедения. Он своими руками превратил себя в объект изучения востоковедом под микроскопом. На эти наблюдения, а не на то, что он видит, чувствует и испытывает сам, он опирается.
Считать себя ничем, не думать самостоятельно, отказаться от всякой опоры, собственных глаз и ушей, отдать право распоряжаться своими чувствами последнему западному шарлатану, написавшему и сказавшему хоть слово в качестве востоковеда[201], – это и есть отвратительнейшее проявление гарбзадеги! Я понятия не имею, с каких пор востоковедение стало «наукой»! Западный ученый – специалист по восточным языкам и диалектам, по музыке звучит приемлемо, как и специалист в этнографии, социологии, пусть спорно, однако тоже приемлемо. Но что значит быть востоковедом в широком смысле? Разбираться во всех тайнах Востока? А мы что, живем в эпоху Аристотеля? Поэтому я назвал востоковедение наростом на корне колониализма. Забавно: у востоковедов есть связанная с ЮНЕСКО организация[202], они проводят конгрессы каждые два или четыре года, участвуют в других организациях и где только не участвуют. Беда в том, что наши выдающиеся деятели, особенно политики и литераторы (а пораженные Западом страны характеризует то, что многие литераторы, причем знаменитые, приходят в политику, а крупные политики обязаны писать книги), в большинстве своем позволили востоковедам заговорить им зубы. Эти востоковеды, не имевшие призвания в своей собственной стране, совершенно несведущие и бесталанные в технике, науке, взялись изучать восточные языки и поступили на тайную или открытую службу в свое министерство иностранных дел, после чего их экспортируют в нашу часть мира вместе с машиной и техническими специалистами или даже в качестве передовых отрядов, обеспечивающих экспорт. В свободное от продаж западных товаров время востоковед мычит какие-то стишки, чтобы верный покупатель мог воскликнуть: «Вы видели? Слышали? Как хорошо он говорит по-персидски!» Так появляются у нас востоковеды с их книгами и теориями, с раскопками и изучением поэзии и музыки… Рынок для продажи машин успешно освоен, и в этой обстановке что делает европейский пришелец? Пишет исследование о Мулле Садре[203], или рассуждает о вере и неверии в Имама Времени, или исследует чудесные дела шейха Заплаткат-дина Нищеброда[204]. Затем на его мнение ссылаются, и не только пораженные Западом… Я сам не раз слышал упоминания Карлейля, Гюстава Лебона, Гобино и Эдварда Брауна[205] как бесспорных авторитетов в анализе личностей, событий или верований на проповедях в мечетях (якобы последних бастионах борьбы с гарбзадеги).
Здесь уместно отметить следующее. Допустим, западный специалист, опирающийся на университеты и другие исследовательские возможности, на хорошо укомплектованные библиотеки, действительно, в сравнении с восточным коллегой, лучше владеет научным методом, у него шире мировоззрение и свободнее подход – даже в изучении восточных языков, религий и обычаев. Его мнение в связи с этим неизбежно обладает большим весом, чем мнение представителей Востока, не имеющих доступа к ресурсам. Не секрет, что музеи, библиотеки и университеты на той стороне света хранят горы награбленных древностей и рукописей, что опять же дает западному исследователю возможность распоряжаться бóльшим количеством материалов и, как следствие, иметь бóльший авторитет. Восточному интеллектуалу не до научных побед, он озабочен тем, как добыть пропитание и другие необходимые вещи. Существуют и тысячи других допущений. Это неизбежность. Но что, если восточный и западный специалисты применили один и тот же метод, но заняли разные позиции? Я раз за разом убеждаюсь, что в такой ситуации пораженный Западом человек обязательно признает правоту востоковеда или европейского исследователя, но не восточного специалиста.
И последнее. Пораженный Западом в нашей стране полностью игнорирует нефтяной вопрос. Он помалкивает, его благосостояние и успех не подталкивают его озвучивать эту проблему; даже если именно в этой сфере он зарабатывает, запах нефти не заставит его выразить обеспокоенность и заговорить. Вы не услышите ни намека, ни какого-нибудь «однако»! В нефтяном вопросе он покладист, услужлив, а при случае выступает полезным посредником. Иногда он даже издаст для западных коллег журнал по этому вопросу (смотрите «Кавеш» [ «Изыскания»]) и снимет фильм (например, «Моудж ва марджан ва хара» [ «Волна, коралл и гранит»][206]). Но всё происходит так, будто вопроса или проблемы не существует. Пораженный Западом человек не мечтатель и не идеалист, он имеет дело с конкретикой. А конкретика состоит в том, что нефть обеспечивает легкий и бесперебойный доход в этой стране.
8. Распад общества
Посмотрим теперь на общество, управляемое такими лидерами. Мы уже видели, что наше общество с хозяйственной и политической точек зрения страдает от несогласованности и пестроты; экономика представляет собой смесь пастушеского, оседло-сельского и неустоявшегося городского укладов, на которые оказывают мощное воздействие внешние силы в форме трестов и картелей. У нас всё перемешано. Мы – живой музей новых и древних социальных институтов. По официальной, то есть подчищенной и приукрашенной статистике, по-прежнему как минимум полтора миллиона нашего населения – кочевники. Но если обратиться к Министерству обороны и Департаменту племен, находящемуся в ведении Двора, то окажется, что число кочевников на самом деле превышает три миллиона[207]. Не привязанные к месту, они живут выпасом скота и разоряют населенные пункты на своем пути. Девяносто пять процентов из них – воплощение бедности, несчастья и
