Фельетоны - Леонид Израилевич Лиходеев
Мы не говорили ни о турнирах, ни о дуэлях. Мы не говорили о плащах и шпагах. Мы говорили о комсомольском секретаре, который набил морду хулигану в троллейбусе.
Мы ехали в поезде.
И как всякие нормальные пассажиры, в такт покачиванию вагона, мы стали от нечего делать философски обобщать этот поступок секретаря.
Моя попутчица то углублялась в психологический анализ благородства, то возвращалась к своим знакомым Колям и Петям. Она говорила о гражданских чувствах, о собственном достоинстве, наконец о том, что, по ее мнению, должен представлять из себя настоящий мужчина.
Было что-то возвышенное в ее речи и вместе с тем что-то будничное, приземленное.
— Драться нехорошо, — говорила она. — Возможно… Но я вижу, как хулиганы лают на женщин и не находится парня, который заступился бы. Рыцаря нет, понимаете?
Да, это было понятно. Рыцарей действительно не хватает…
Произошла какая-то странная вещь. Откуда-то из щелей прошлого, как плесень, проступает старинная кисейная доктрина: «Не лезь не в свое дело». Все-таки, дорогой читатель, есть такие ситуации, когда характер человека определяется в одно мгновение. Что вы делаете, когда хам издевается над беременной женщиной? О чем вы думаете, когда бьют слабого, когда несправедливость делает свое хотя и временное, но весьма гнусное дело?
Вы вступаете в переговоры? Может быть, вы призываете хама следовать положительным примерам из художественной литературы? Нет, вы этого не делаете. Не делаете потому, что сами понимаете вздорность и никчемность подобного идеализма. Вы чувствуете, что надо действовать, но почему-то не хотите «связываться». Вы радостно цепляетесь за прелестную доктрину: «Не лезь не в свое дело», и она моментально оправдывает вас в ваших глазах. Она ваш щит, ваши латы, ваше забрало и даже ваше копье. Вы становитесь рыцарем ханжества, и на вашем щите уже проступают желтые буквы девиза: «Самое главное — это снять с себя ответственность!»
Толстой говорил, что трусить — это значит знать что делать, но не делать. А разве вы не знаете, что делать? Вы же знаете, что надо без разговоров дать отпор! Знаете, а не даете…
Конечно, вы обрадуетесь, если за вас это сделает кто-нибудь. Но как вы будете себя сами вести там, где надо дать отпор неправде, клевете, унижению? Не уцепитесь ли вы также радостно за свою спасительную доктрину и не станете ли отмахиваться желтым девизом?..
Так рассуждали мы, представляя себе некоего филистера, обывателя, презирая его, споря с ним и отпуская по его адресу саркастические пули.
И неожиданно выяснилось, что обыватель оказался рядом, в нашем же купе. Он оказался пожилым человеком с сухими чертами лица. Глубоко вспаханные морщины хорошо очерчивали его щеки, ноздри, губы, застывшие в постоянной усмешке. Может быть, морщины очерчивали и глаза, но овальные очки в металлической оправе скрывали эту подробность. Тяжелыми руками бурого цвета он держал на отлете газетный лист, читая внимательно колонку за колонкой. Большие уши его, покрытые золотистым ворсом, шевелились, когда он двигал желваками или большими ноздрями. Он нас не слушал. По крайней мере, мы так думали.
И вдруг, опустив газету, он посмотрел на девушку поверх очков.
— Хороший пример для молодежи, — укоризненно пробасил он, — если сам комсомольский секретарь кулаками владеет…
Представив перед собою филистера, девушка накинулась было на соседа. Но сосед насмешливо продолжал:
— Где ж это такой секретарь?
Нет, девушка не успела сказать ни слова. Она не успела начать жестокого сражения. Сосед неожиданно хохотнул, покачал головой и снова вернулся к своей газете.
— Это у нас такой секретарь! — гордо сказала девушка, выпрямившись и начиная бой.
— Я ж и говорю, — снова пробасил сосед, — молодец парень!
И снова хохотнув, добавил:
— Молодец!.. Одобряю…
— Значит, драться это хорошо? — просияв, спросила девушка.
Сосед снова посмотрел на нее поверх очков: — Все хорошо, что идет на пользу обществу.
Нет, некий филистер находился не здесь, он оказался, так сказать, нетипичным, абстрактным, неосязаемым. И все-таки он существовал! Мы же не могли его выдумать, не могли бы придумать деталей, если бы не сталкивались с этими деталями в жизни!
Но размышления о жизни всегда скучнее, чем сама жизнь. Жизнь устроена как-то так, что отрываться от себя она не позволяет. Едва моя попутчица выяснила, что никакого такого филистера в купе не обнаружено, как желание философствовать у нее пропало автоматически. Ее лицо потеряло суровый, осуждающий оттенок, помолодело и оживилось.
— А вы, значит, к нам едете? — спросила она меня.
— К вам.
— Тогда давайте знакомиться. Меня зовут Лида Лисицына. Я — секретарь институтского комитета.
Я сказал, что мне это очень приятно, и мы стали смотреть в окно. За ним лежала белая равнина с пригорками, на которых моргали редкие сосны. Наш сосед продолжал читать газету, как будто никакого разговора с Лидой Лисицыной у него и не было.
По равнине с пригорка неслась ватага лыжников. Они виделись из окна хорошо и долго потому, что поезд делал длинный поворот.
Вдруг Лисицына рассмеялась:
— Смотрите! Передний упал!
Действительно, передний лыжник или лыжница неуклюже ворочался в снегу, поднимая отскочившую лыжу. Когда человек падает в снег — все почему-то смеются. Это весело, наверно, потому, что упасть в снег приятно.
— Представляете — точь-в-точь как со мною! Я на прошлой вылазке повела лыжников и ка-ак брякнусь! Скажите, как вы думаете, может молодежный вожак позволить себе брякнуться в снег?
Она смеялась весело и заразительно. Наш сосед посмотрел на нее сверх очков и пожал плечами:
— Это где же такой вожак?
— Это я такой вожак! — воскликнула Лида.
— В снег, пожалуй, можно, — сказал сосед. — В снег не запрещается… Даже полезно.
Мы давно уже проехали лыжную равнину, а Лида все смотрела в окно.
В поисках обывателя
Итак, мы установили, что обыватель — лицо настолько нетипичное и расплывчатое, что ничего не остается, кроме как придумывать его для риторического спора с ним о высоких и будничных гражданских чувствах. Придумывать, чтобы он возражал против вашей общественной сознательности. Иначе не получится спора.
Настоящий, непридуманный обыватель не придет к вам и не скажет:
— Я обыватель. Я трус, негодяй и паразит. Я не хочу вмешиваться ни во что. Я не хочу заниматься полезной общественной деятельностью.
Наоборот, обыватель скажет вам, что он идеален, что он
