Социальное дистанцирование. Национал-куколдизм как кровоизъявление - Олег Владимирович Кашин

Между прочим, такое было и до интернета. В двадцатые годы Советский Союз потрясло (Маяковский и Демьян Бедный писали об этом событии стихи, Троцкий статью написал, Сталин выступил с докладом, то есть действительно большое было ЧП) убийство селькора Малиновского на Николаевщине. Село переименовали в его честь, открыли музей в его хате, провели показательный суд над какими-то местными крестьянами, которых («кулаки!») обвинили в убийстве и расстреляли – но на самом деле просто кто-то в губернии захотел выслужиться перед Москвой, увлеченной тогда рабселькоровским движением, и когда в пьяной драке погиб какой-то мелкий уголовник, собственно Малиновский, местные власти решили (селькоровские корреспонденции были анонимными) объявить его селькором и канонизировать – многие были в курсе обмана, но времена были суровые, и только в начале шестидесятых украинский ЦК признал ошибку, вернул селу старое имя, музей закрыли, расстрелянных реабилитировали.

Жертвенный герой эпохи модерна – Хорст Вессель, Николай Бауман, Павлик Морозов, – по умолчанию объект политических интриг, мертвец (да даже и живой – вспомните Грету Тунберг!), которым пользуются в каких-то совсем утилитарных целях, причем цели всегда важнее правды, поэтому манипуляции, ложь и умолчания неизбежны, без них вообще никуда. Но это позапрошлая эпоха, когда все всем верили, а проверить было невозможно. Сейчас совсем новое время, а прежними шаблонами пользуются до сих пор – та же «небесная сотня» технологически полностью оттуда, из двадцатого века, и мы видим, что это уже не работает, обязательно придет Елена Лукаш и разоблачит. Ну или не Елена Лукаш, коллективный какой-нибудь разум. Поэтому сейчас правило простое – видишь трагическую сенсацию, не спеши плакать, вчитайся, уточни контекст. Вот как со студентом, которого пытали в библиотеке МГУ – «Редактор “Медиазоны” Митя Ткачев заявил, что его издание не писало новость о заявлении Нигматулина, потому что журналисты не верят в реалистичность сказанного», и правильнее верить Ткачеву, а не Нигматулину, потому что «Медиазону» мы читаем давно, а Нигматулина впервые видим.

В эпоху фейкньюс и постправды тот, кого мы впервые видим – заведомый пранкер.

Дилетантские чтения

23 декабря 2019

Тут главная новость в том, что ему интересно. Оказывается, мы давно не видели его увлеченным – горящие глаза, взволнованная торопливая речь, и даже чтение вслух по бумажке («Здесь мелким шрифтом все написано… поэтому я попросил коллег, чтобы они мне выдержки сделали, чтобы читабельно было») радостное, почти восторженное. Ученый, просидевший не одну ночь в лаборатории и, наконец, однажды под утро выбежавший к домашним – эврика, получилось! – тормошит их, бегает по комнате, хохочет.

Лучше всех его понимает, конечно, туркменский коллега, у которого тоже так бывает – записал трек, или разработал чертеж гоночной машины, или написал книгу о лекарственных растениях; конечно, сразу хочется со всеми поделиться. Самый удивленный – армянин; он пришел к власти через улицу, через революцию, он буквально жизнью рисковал, и зачем – оказывается, чтобы слушать исторические открытия северного соседа. Остальные невозмутимы, и казахский патриарх как самый старший и потому самый мудрый первым нарушает молчание: «Это надо передать в публичное поле»; идеальная фраза, не придерешься – вроде бы и обозначил важность, но ведь не похвалил и даже не согласился, просто «надо передать», да и все.

Внутрироссийское политологическое замечание: если есть какие-то коллеги, которые помогают приводить мелкий шрифт архивных документов в соответствие со зрением верховного историка («чтобы читабельно было») – значит, «духовников», «егерей» и «спарринг-партнеров» оттеснили какие-то архивариусы. Кто они, откуда взялись, как их зовут? Толпятся в новоогаревской приемной министры, помощники, генералы, да те же духовники, но дверь заперта, а за дверью – на большом столе расстелены штабные карты, разбросаны пожелтевшие бумаги, телеграммы от Черчилля, протоколы политбюро, письма. И вот кто их приносит, что это за новый фаворит? Архивный очкарик с рекомендациями от РВИО? Мрачноватый камрад из военно-исторической или реконструкторской среды? Балагур «Клим Саныч», которого, может быть, зритель номер один увидел однажды через чье-то плечо на чужом компьютере, заинтересовался, велел разыскать, и теперь они вдвоем склоняются над картами, выясняя, в какой конкретно точке южнее Варшавы заседало польское правительство на момент советского вторжения? Архивариус ставит карандашом еле заметную точку у румынской границы, и тихонечко на ухо – кстати, вот на Иркутскую область есть человечек, а вот еще нефтепродуктов бы отгрузить, я скажу куда. Особенной иронии тут нет, в наших условиях такая близость (а речь, вероятно, идет именно о такой близости) – действительно большое политическое событие. Наступит 2024 год, и мы увидим нового премьера с перспективой преемничества – очень грамотный военный историк, большой профессионал, удивительный человек.

Владимир Путин – экстравагантный политик, и его способность удивлять даже на исходе двадцатого года царствования в каком-то смысле восхищает. Часовая лекция (с нумерацией документов, то есть он реально ссылается – документ номер шесть, документ номер восемь; сидел, может быть, сам, и пронумеровывал) о военной истории – поступок более радикальный, чем любой полет со стерхами. Сам, кажется, это понимает. Выбор аудитории – формально бесспорный («Это касается всех нас, потому что мы в известной степени наследники бывшего Советского Союза. Когда говорят о Советском Союзе, говорят о нас»), но что-то с ним не так; мог бы выступить перед школьниками или перед солдатами, или просто перед одной телевизионной камерой, но нет, собрал президентов, чтобы самый высокий уровень, и при этом понятно, какая цена у этого уровня; говорить о вассальной зависимости, наверное, слишком грубо, но понятно, о чем идет речь – все эти президенты признают старшинство российского, оплачивается оно где-то денежными льготами, где-то военной помощью, но во всех случаях есть что-то такое, что никогда не позволит ни одному из этих людей встать и уйти из-за этого стола, даже если он начнет на нем плясать. Все за столом это понимают, поэтому неловкость должна быть всеобщей – но неловко в первую очередь ему. Конец стенограммы – самый трагический монолог Владимира Путина: «Я знаете что предлагаю? Мы сейчас пойдем на обед, я предлагаю пройти через этот зал, там мы сделали маленькую выставку как раз этих документов. Буквально две минутки, и нам это все расскажут. Спасибо большое», – как будто он ждет, что ему сейчас ответят: «Что-о-о?! Две минутки? Да мы тебя и так час слушали, обед остывает».

При этом самое парадоксальное: в государственной политике памяти нет вообще ничего ни неприличного, ни абсурдного. Искать в прошлом основы идентичности, ценности,