Социальное дистанцирование. Национал-куколдизм как кровоизъявление - Олег Владимирович Кашин
Эта святыня – как правильно ее описать? Представим себе такой красивый сундук или ларец, достаточно большой, обшитый золотом и украшенный драгоценными камнями. Понятно, что вещь, и что люди старались; ларец хранится в золоченой комнате, которая, конечно, надежно охраняется – и почетный караул, и спецназ у дверей, и электронная сигнализация, страшное дело. Но если мы, получив соответствующее разрешение, проникнем в золоченую комнату, пройдем мимо почетного караула, вставим золотой ключик в замок и откроем ларец, то на дне обшитой алым бархатом его внутренности мы обнаружим несколько газетных вырезок, афишу кинофильма «Освобождение», номер журнала «Советский воин» за 1984 год, какую-нибудь детскую книжку тех же лет про войну – да и все, ничего больше.
Это причина, по которой спор о количестве подбитых под Прохоровкой танков, как и любой спор с официальной Россией на военную тему, не имеет вообще никакого смысла. Россия свято хранит свою версию Великой Отечественной войны, не задумываясь о том, что никакой, даже самой нелепой и самой фантастической, версии у нее нет – разве что в самых общих чертах типа «немцы напали, нам было трудно, но мы победили». Интуитивно можно предположить, что официальная версия войны сейчас – это советский канон плюс то, что в него не вошло в свое время по цензурным причинам, то есть буквально фильм «Освобождение» плюс немного НКВД и чего-то еще такого, о чем не было принято говорить в СССР, и о чем спокойно говорят сейчас – заградотряды, штрафные батальоны и прочее в таком духе. Но полноценный миф из таких вещей сложиться не может.
Прежде всего – не существует ведь и советской версии, то есть даже в фильме «Освобождение» (мы ссылаемся именно на него как на образцовый и самый масштабный продукт советского масскульта на эту тему) действие начинается летом 1943 года, потому что как рассказывать о первой половине войны – просто не придумали, не решились, не потянули. Наследие семидесятых – особый статус боев под Новороссийском (даже Жуков в своих мемуарах интересовался полковником Брежневым), но это не значит, что механическое изъятие гипертрофированной Малой земли сделало бы позднесоветский нарратив более достоверным – прежде чем усилить его Брежневым, советская официальная историография купировала роль Хрущева (в официальном поздравлении ЦК КПСС к его семидесятилетию в 1964 году отмечались его заслуги в «Волгоградской битве»!), до того – изымала «десять сталинских ударов». Когда историческое событие обрастает интерпретациями, привязанными к текущей политической конъюнктуре, логично обращаться к тому, как все описывалось в реальном времени, но искать историческую правду в газетах 1941–45 гг. (и стоит отметить, что по-настоящему общедоступны они, и то далеко не все, стали только в наше время, в СССР и речи не могло быть об их переиздании), понятное дело, тоже не стоит – самый показательный пример такой правды связан с конфликтом вокруг 28 панфиловцев, разрешившимся силой административного ресурса Владимира Мединского, но, наверное, даже у него оставившим чувство некоторой неловкости. Газетная хроника сороковых годов сама по себе ценна и интересна, но, разумеется, не как полноценный исторический источник – в лучшем случае это будет источник по истории военной пропаганды, но и пропаганда эта совсем не такова, чтобы даже в наше время тиражировать ее как предмет памяти и гордости; например, до сих пор не переиздан полностью корпус военных текстов Ильи Эренбурга – этот образцовый антинемецкий шовинизм по нашим временам подлежит немедленной блокировке Роскомнадзором.
Предметный спор о войне был бы возможен, если бы у российского (и, ранее, у советского) государства была какая-то своя война, которую бы оно защищало от посягательств и переписывания истории. Но такой войны у государства нет и никогда, даже непосредственно в 1941–45 гг., не было – только конъюнктурный политический лубок, «краткий курс». Очень показательно, что и в советское, и в наше время нескандальный рассказ о войне в художественной культуре возможен только в камерном, почти герметичном формате – где есть некий участок фронта, на котором что-то происходит, что-то сугубо локальное и незначительное в масштабах всей войны. Так устроена вся «лейтенантская проза», начиная с «В окопах Сталинграда» (принято удивляться, как Некрасову еще при сталинизме удалось написать честную книгу о войне – да так и удалось, частная история на маленьком пятачке вообще не опасна для большого официального нарратива, каким бы он ни был), так устроено самое бесспорное советское военное кино от «Летят журавли» до «Иди и смотри», так устроены даже современные кинокомиксы типа «Т-34». Любой выход за пределы маленького участка фронта, любое обобщение, любое прикосновение к поворотным эпизодам войны – гарантированный скандал, и тут нет разницы между «Брестской крепостью» Сергея Смирнова и «Предстоянием» Никиты Михалкова, между «Блокадной книгой» Гранина и Адамовича и работами Суворова-Резуна, между «Воспоминаниями о войне» Николая Никулина и мемуарами Жукова, между современными нам работами историков типа Никиты Ломагина (тема ленинградской блокады) или Кирилла Александрова (тема власовского движения) и злосчастной статьей в Die Welt. Когда нет вообще никакой официальной версии событий, любая конкретика, любое детальное исследование вне зависимости от его достоверности будет враждебно официальной позиции – здесь противостоят друг другу не правда и ложь, а ничего и хоть что-нибудь. Предметный спор невозможен. Мы не знаем, прав ли немецкий автор, но возражают ему хранители пустого золоченого ларца, которые не могут быть правы в принципе.
Поэма без героя
27 ноября 2019
Понятно, что украинские «бывшие», лишившиеся своих должностей в 2014 году – бывшие во всех смыслах, лишенцы. Зачищенная януковичевская элита, реваншисты и изменники с соответствующей репутацией. Наверное, правильнее было бы поделить их на тех, кто уехал в Россию, и на тех, кто остался – логично предположить, что уехали самые богатые, то есть самые коррумпированные, а которые остались, пережили уголовное преследование и пытаются быть оппозиционерами – те получше, почестнее, но и на них еще долго (можно было бы сказать «всегда», но после смены власти на
