Ничего хорошего. От начала войны до похорон Навального. - Олег Владимирович Кашин
Такой вопрос не несет в себе попытки кого-то уличить или обвинить. Сама по себе принадлежность к обществу не может быть положительной характеристикой, обязательной для хорошего человека, а уж в том виде, в котором нам его сегодня описывают официальные голоса (беспрецедентное народное сплочение перед лицом украинской угрозы со всеми вытекающими от добровольной записи на фронт до окопных свечей в школах), российское общество выглядит так, что лучше держаться от него подальше. Скорее всего, это обман, и в действительности под видом общества нам подсовывают агрессивное меньшинство, настроенное на «всех убьем, всех ограбим» и не способное когда-нибудь стать большинством – да, скорее всего, так и есть, но любые догадки по поводу того, что есть какое-то другое, более правильное общество, антивоенное или хотя бы молчаливо-выжидающее, не подкреплены ничем, а голоса тех, для кого Татарский настоящая большая потеря, в сложившейся за год тишине особенно слышны. Можно спорить, был ли у тех, кто смотрит на происходящее иначе, реальный шанс заявить и доказать, что настоящая Россия это именно они, может, и не было такого шанса, но какая разница – даже если и был, никто им не воспользовался, и сейчас все претензии к покойному Татарскому формулируют в основном те же люди, которые по всем точкам невозврата последнего года прошли ровно так, чтобы никогда больше не иметь ничего общего с российским Z-мейнстримом.
Теракт в людном кафе – ужасно. Сейчас взорвали бар с Татарским в Петербурге, а всего две недели назад вооруженные бандиты захватили в заложники посетителей «Андердога» в Москве, издевались, заставляли петь песни в наручниках. Найдется ли кто-нибудь, кто был бы одинаково возмущен обоими преступлениями, а если найдется – что это будет за мутант, кому он нужен, кому симпатичен? Может быть, лучше и будет разойтись каждому в свой бар и не пускать посторонних? Проблема общественного раскола – давняя, еще довоенная, и не стоит забывать, как российская власть, культивируя массовую ненависть к протестному меньшинству, делала все, чтобы ситуативные политические разногласия конвертировались в неразрешимые ценностные и мировоззренческие. До какого-то момента разумно было надеяться на преодоление раскола, но не было случая, когда такая надежда была бы подкреплена хоть чем-нибудь реальным. Движение в разные стороны – никто даже на словах не был готов ему сопротивляться, и сама война, начавшись, ускорила это движение во много раз уже не только ценностно, но во многих случаях и географически. Расколотое общество оказалось уничтожено – вероятно, уже с концами, навсегда. И тот, кто доказывает скорбящим, что покойный не заслуживает добрых слов, и тот, кто ругает нескорбящих за неподобающую моменту злорадную развязность – они что, действительно что-то хотят доказать, условно – «возьми свои слова обратно, и мы снова будем дружить»? Никто ведь ни с кем дружить не будет, никто ни с кем не помирится, и надо как-то свыкнуться с тем, что это навсегда.
Там, где растут березки, где в школах учат Пушкина, где смотрится в воду Покров на Нерли – там поставят памятники Татарскому, Жоге и Дугиной (а Мангушеву с черепом не поставят только потому, что не смогли подобрать убедительную украинскую ДРГ, чтоб его на нее списать), там к детям на «урок мужества» придет ветеран с кувалдой, а в Храме вооруженных сил счастливые молодожены будут фотографироваться на фоне фрески с Пригожиным. Такая картина, наверное, вызывает желание дистанцироваться от нее и укрыться хоть где, но, видимо, только когда-нибудь потом придет понимание, что нет спасения там, где булькает злоба не только к покойному, но и к тем молодоженам на фоне фрески, и вообще ко всем, и кто далеко, и кто рядом, а дальше снова сработает заржавевший, но никогда не дававший сбоев механизм, подталкивающий прощать «тех», потому что «эти» вдруг показались хуже.
Не лучше ли искать не тех, кто хуже, а тех, кто лучше? А не найдя, сделать шаг в сторону, принять душ, выпить, выспаться и сказать себе, что так, мол, и так, выпало жить в ужасные времена, и привычка к поиску тех, к кому прибиться, иногда бывает вредной. Оставим словарь, в котором есть «всех ограбим» и «это политика, деточки», другим. Не происходит и до сих пор не произошло ничего, что могло бы помешать смотреть на происходящее, как позавчера, как неделю и месяц назад – с ужасом и отвращением. В день, когда в Петербурге погиб Владлен Татарский, война оборвала жизни скольких людей – сотен, наверное? Не забывать об этих ежедневных сотнях – лучший способ удержаться в человеческих рамках. Листьев, кстати, тоже погиб во время первой чеченской войны, кто об этом помнит – и, может быть, стоило бы не забывать еще тогда?
5 апреля 2023
Кто чего больше боится – фашизма или анархии, – зависит, наверное, и от опыта, и от темперамента, и от системы ценностей и много от чего еще, но существеннее именно страх, который в обоих случаях подменяет четкую картину желательного будущего и смещает точку приложения мечты, делая так, что мечтать получается не о том, к чему все должно прийти, а всего лишь о том, как избавиться от источника страха. Кому проще поставить себя на место Владлена Татарского, тот хочет, чтобы больше не взрывались статуэтки, и значит, надо сажать, расстреливать, запрещать, и весь набор высказываний с охранительной стороны на этот счет подразумевает срочное принятие репрессивных мер именно во избежание повторения воскресного взрыва, а что будет дальше – подумаем об этом завтра. Если же Татарский для вас воплощение того зла, которое зрело десятилетиями и обрушилось на Россию и персонально на вас 24 февраля прошлого года, ваш диапазон возможных реакций – от прямой радости по поводу того, что одним фашистом меньше, до каких-то более умеренных форм сочувствия бомбистке или поиска следа ФСБ, который, даже если в него трудно поверить, позволяет избегать неприятных вопросов о приемлемости некоторых форм борьбы.
Уязвимость обоих подходов понятна. Соглашаешься с антитеррористическим карт-бланшем для государства, а в следующей серии сам ноешь в судебном аквариуме, что произошла чудовищная ошибка. Приветствуешь партизанскую борьбу, а потом и тебя задевает осколками статуэтки. Даже не уравнивать риски, а просто выяснять, какой из них приемлемее – разговор даже не бессмысленный, а безнравственный, понятно, что лучше было бы, чтобы и не взрывали, и не сажали, а нулевая вероятность именно такой, лучшей развязки – это,
