Добейте выживших. Истоки и смысл русского трампизма - Олег Владимирович Кашин
Новой нормальностью у нас с некоторых пор саркастически называют нечто, еще вчера совершенно чудовищное и недопустимое, а теперь воспринимаемое как часть общего чудовищного контекста, вот как с тем ухом таджика, например. А тут — какая-то другая нормальность, для которой и слов не придумано. Как будто расступилась военная реальность, как будто куда-то делись все репрессивные и пропагандистские привычки, и чрезвычайное происшествие оказывается сенсацией именно в том смысле, что выглядит приветом из какого-то другого времени, лишенного всех характерных свойств нашего трагического двухлетия, да и всей путинской эпохи.
И вот тут прямо надо себя как-то сдерживать, чтобы не охарактеризовать весь сюжет с нападением на Чибиса как позитивный и оптимистичный — ну бред же, какой тут может быть позитив, человека ножом в живот ударили. Не позитив, конечно, нет, но вообще это действительно вопрос контекста, и на такие вещи нужно обращать внимание: жуткая, в общем, новость про безумца с ножом в иерархии привычных сюжетов оказывается далеко не самой жуткой. На фоне всего остального, что происходит с Россией, история Чибиса задает недостижимую планку нормальности. В стране, где режут (а потом спасают) губернаторов, хочется жить, а в стране, которая ведет агрессивную войну, в стране, в которой людей ни за что сажают в тюрьму, жить не хочется, и как бы опереточно это ни звучало — скажите, что это не так.
Наверное, пройди нож чуть выше или ниже, Чибис бы погиб, и сейчас бы вся история выглядела иначе. Но счастливая развязка делает и весь апатитский сюжет особенным, в том числе, давайте скажем политологически, и с точки зрения политического будущего конкретного Андрея Чибиса. Российский губернаторский корпус в целом обезличен, какую-то прибавочную стоимость главы регионов обретают только в экстремальных ситуациях — вот как белгородский Гладков. Чибис до этого четверга был просто губернатором, теперь стал личностью если не исторической, то узнаваемой — о нем уже не скажешь без эпитета «тот самый», а с таким титулом у человека и перспектив больше, поэтому он не должен пропасть и в постпутинском будущем.
10 апреля 2024
«Слава России» в 2024 году звучит максимально отчаянно, если не сказать жалобно. Родзаевский, Баркашов и Сурков, в разное время обращавшиеся к этому лозунгу, забыты, теперь он однозначно воспринимается как русифицированная версия украинского боевого приветствия, не предусматривающая, впрочем, напрашивающегося ответа — в самом деле, какие, к черту, герои. Но с другой стороны — да, героев нет, но как будто есть слава, как будто есть Россия. Одинокий голос человека, в безысходности изобретающего себе родину.
Родовая травма постсоветской государственности, когда и бело-сине-красный флаг, и переучрежденная из прежней РСФСР «Российская федерация» с самого начала оказались жестко привязаны к конкретной политической силе, успешно взявшей власть в 1991 году, но ни в какой конкретный момент не представлявшей все общество и даже не претендовавшей на то, чтобы его представлять. Первая постсоветская оппозиция — коммунисты, национал-патриоты, не вписавшиеся в новую систему демократы, — оппонировала власти под собственными знаменами, невольно уводя проблему в хроническое состояние, не изжитое и десятилетия спустя, когда, как и тридцать лет назад, государство неотделимо от правящей группировки, и патриотом может быть только лоялист. Когда постсоветской России исполнилось двадцать лет, и недовольные вышли протестовать, открывая новую страницу протестной истории, бросалось в глаза разноцветье партийных флагов над Болотной и последующими митинговыми локациями — выйти против Путина с национальным флагом мало кому приходило в голову по умолчанию, и робкие голоса, настаивавшие на том, что вообще-то мы тоже Россия, терялись в усиленном пропагандой хоре «хороших лиц», почему-то считавших, что оппонировать «народу» (у Латыниной было — «анчоусы», кто-то и про «биомассу» говорил) политически правильнее, чем какому-то там Путину. Первым мероприятием, на котором российских флагов оказалось больше, чем остальных, был марш памяти Бориса Немцова — то есть уже совсем поздно, когда о соотношении «оппозиция-Россия» никто уже не спорил, все уже позади, реальный повод собраться — только траурный.
Когда начиналась война, запроса на антипутинский и антивоенный патриотизм не было; только маргиналы уговаривали непонятно кого не разлюбить Россию и просили не считать путинскую войну войной российской, народной, мейнстрим же фантазировал на тему будущего мытья туалетов российским флагом, изобретал собственную «обескровленную» символику и с почти мазохистским (хотя скорее садистским — потому что народ это другие) удовольствием планировал «платить и каяться». Сегодня этой моды нет, по твиттеру прошел флешмоб «Слава России», тем же лозунгом Михаил Светов закончил дебаты с человеком из ФБК, а лидеры общественного мнения, включая тех, которым когда-то нравился бело-сине-белый флаг, теперь говорят о нем как о самой неудачной идее из всех возможных. Банальная идея «любить страну, но ненавидеть государство» если не полностью вытесняет из мейнстрима прежнее трансукраинство, но, по крайней мере, уже конкурирует с ним на равных. Уже не нуждается в доказательствах, что быть против Путина и против войны не значит поддержать удары по Белгороду, будущие репарации и горящую Москву. Злой украинский микроблогер, радующийся атаке на «Крокус» или наводнению в Орске, больше не кажется другом и союзником, и уже хватает духу послать его матом вне зависимости от того, из какого города он это пишет и что он пережил в эти два года. В общем, ситуация выглядит более здоровой, чем два года назад.
Слетело наконец-то табу на патриотизм. Можно не стесняться любви к березкам и куполам, не принимать как должное отмену спектаклей по Достоевскому или концертов Чайковского (о таких отменах и так давно не слышно, но если будут, можно не принимать их как должное),
