«Скотный двор» Джорджа Оруэлла - Хэролд Блум
Это был выдающийся успех, и первое, что ретроспективно удивляет, — это скромность средств, использованных для его достижения. То, что Оруэлл высказывал по этому вопросу открыто, составляло лишь малую часть его творческого наследия; отдельные фрагменты из «Памяти Каталонии»; несколько рецензий, пара десятков статей в малотиражных периодических изданиях и короткая, блестящая аллегория, его шедевр, «Скотный двор». Действительно, что касается широкой публики, именно «Скотный двор» сделал своё дело: до его появления в 1945 году Оруэлла знали лишь немногие.
(...)
В своих трудах более широкого масштаба о природе тоталитаризма и смысле свободы, о Британской империи, британской социальной системе и внутренней политике он пробивался к свету, стремясь достичь тех неуловимых истин, которые он преследовал так долго и которые теперь казались далёкими как никогда, поскольку общие испытания нации, находящейся в опасности, мешали ему сохранять свою сугубо личную непреклонность. В своих поздних сочинениях военного времени он довольно часто демонстрировал осознание того, что, по крайней мере, в отношении Англии он списывал слишком многое из ненавистного ему на сознательное, расчетливое хищничество и слишком мало — на более или менее жадное, более или менее щедрое, более или менее доброе, более или менее лишённое воображения, ленивое или испуганное, но почти всегда путаное поведение обычного человека, будь то богач или бедняк — хотя, конечно, богатым приходилось труднее, и вполне справедливо, в попытках проскочить мимо его бдительного взора, охранявшего «игольное ушко». «Я не верю, — писал он однажды, — что человек с доходом в 5000 фунтов в год и человек, получающий 15 шиллингов в неделю, могут или захотят сотрудничать»[59]. (Это было сказано по поводу предложенной Боркенау альтернативы фашизму или коммунизму: «упорядоченная реконструкция через сотрудничество всех классов».) «Природа их отношений предельно проста: один грабит другого, и нет никаких оснований полагать, что грабитель решит начать жизнь с чистого листа». Значит, очень богатые — по крайней мере, некоторые из них — грабят очень бедных... А те, кто не столь богат? А те, кто чуть менее беден? К концу войны Оруэлл пришёл к пониманию того, что порочность — это черта конкретных людей, а не характеристика социальных классов.
Именно на этом фоне лучше всего рассматривать чудо «Скотного двора». В на редкость глупой книге под названием «Становление Джорджа Оруэлла» мистер Кит Олдритт[60] утверждает, что «Скотный двор» сильно переоценен, а вся его концепция — «лишь хитроумная форма для выражения набора мнений, которых придерживались так долго, что они более не допускают сложности того опыта, который якобы объясняют»[61]. Оставим в стороне тот факт, что в «Скотном дворе» нет никаких притязаний на объяснение чего бы то ни было; центральный факт заключается в том, что это единственная книга, показывающая, на что был способен Оруэлл, когда он полностью, до самого конца, определялся в своём отношении к предмету. То, что мистер Олдритт называет «долго вынашиваемым цинизмом Оруэлла по отношению к коммунизму»[62] (неудачная фраза для характеристики пылающего гнева, презрения и жалости человека, ставшего уязвимым из-за отсутствия даже тончайшей брони цинизма), было результатом немедленного, прямого и страстного неприятия совокупности отвратительных качеств, в которых он не мог найти ни одной искупающей черты. Когда он пишет о бедных и угнетённых, об умственных изысках левых, об эгоизме богатых и о многом другом, его критика, будучи сокрушительной в деталях и глубоко проницательной, в конечном итоге оказывается неуверенной — где-то притуплённой, где-то преувеличенной — именно потому, что в глубине души он всегда осознавал наличие черт, которые могли служить и служили оправданием. Этому человеку, который вечно настаивал на чётком разграничении чёрного и белого, с большим трудом давалось твёрдое и устоявшееся отношение к сложным проблемам. Лишь в немногих вопросах он точно знал, на чём стоит: например, в вопросах смертной казни или колониального господства. И именно благодаря этому, а также вытекающей из этого способности дистанцироваться от предмета, два его эссе, «Как я стрелял в слона» и «Казнь через повешение», столь близки к совершенству. Он также был уверен в своём отношении к коммунизму, как я и пытался показать. В течение восьми лет он, при каждом удобном случае, изо всех сил старался пристыдить и высмеять других, чтобы заставить их разделить его взгляды. Этого было недостаточно. В «Скотном дворе» он предпринял высшее усилие, вторя Конраду[63]: «Прежде всего — заставить вас увидеть»[64]. В конце концов ему это удалось, и добавить к этому было нечего.
Поразительно то, что этот писатель, чья особая ценность заключалась в бесконечном, тягучем и раздражённом диалоге с самим собой, в вечных вопросах и сомнениях — в себе и в мире, сумел взяться за тему, которая была кристально ясна в его сознании, и претворить её в законченное, абсолютно самодостаточное произведение искусства, отстранившись и возвысив собственное негодование через акт сострадания, тем самым показав, на что он был бы способен, будь у него здоровье и время, чтобы определить свою истинную позицию перед лицом других, более тонких и сложных, проблем, которые теснились вокруг него.
Мэттью Ходгарт о «Скотном дворе» как о сатире, басне и аллегории (1971)
Отправной точкой любой успешной сатиры является воинственное, агрессивное отношение к политическому опыту, и в частности к тому, какую политику ведут коллеги самих авторов — писатели и интеллектуалы, которые должны быть осторожными. Именно это послужило отправной точкой для величайшего из английских сатириков, как отметил Оруэлл в другом памятном эссе (Политика против литературы. Взгляд на «Путешествия Гулливера»). Он охарактеризовал Свифта в политическом плане как принадлежащего «к числу тех людей, которых безрассудства современной им прогрессивной партии вигов загоняли в извращённый торизм». К чести Оруэлла,
