«Скотный двор» Джорджа Оруэлла - Хэролд Блум
Травка и Бенджамин убеждают Боксёра уйти на отдых, но он отказывается, утверждая, что его единственная оставшаяся мечта — увидеть окончание строительства мельницы. С приближением зимы пайки снова урезают всем животным, кроме собак и свиней, — а тут ещё возникли тридцать один поросёнок и планы по строительству школы. Вскоре каждая свинья начинает получать порцию ячменя, а по воскресеньям украшать хвостик зелёной лентой. Наполеон приказывает устраивать Стихийные Демонстрации, во время которых животные должны внезапно прекращать работу и маршировать по ферме, празднуя победы и испытания Скотного двора. Возвращается ворон Моисей с вестями о Леденцовой Горе, и свиньи разрешают ему остаться.
Рейли, рассматривая возвращение Моисея в марксистских терминах, утверждает, что продолжение проповедей ворона на якобы освобождённой ферме знаменует собой провал Анимализма. Боксёр возвращается к работе незадолго до своего двенадцатого дня рождения, но однажды летом он упал; жалуясь на лёгкие и смирившись с тем, что ему придётся оставить работу, он вслух задаётся вопросом, позволят ли ему уйти на отдых вместе с Бенджамином. Через некоторое время появляется Крикун с новостью о том, что Боксёра отправят на лечение в больницу в Уиллингдоне, уверяя животных, что там за ним лучше присмотрят. Когда его увозят, Бенджамин кричит, что на борту фургона написано «Альфред Симмондс. Скотобойня и мыловарня», и Травка уговаривает Боксёра попытаться сбежать. Тем не менее его увозят, а через несколько дней Крикун сообщает животным, что Боксёр мирно скончался — его предсмертными словами были «Да здравствует Товарищ Наполеон!» — и настаивает, что фургон, на котором его увезли, был куплен у живодёра. Бенджамин представляет собой современного интеллектуала, как говорит Ричард И. Смайер[55]: «В отличие от тех, кто уступает ему в развитии, он обречён на горькое осознание неизбежного вырождения революционного идеализма»[56]. В день банкета[57] бакалейщик из Уиллингдона доставляет в фермерский дом большой деревянный ящик, и вскоре разносится слух, что свиньи купили ещё один ящик виски.
Проходят годы, и вскоре никто, кроме Травки, Моисея, Бенджамина и свиней, уже не помнит о Восстании. Достроенная мельница используется для помола зерна, а разъевшийся Наполеон утверждает, что истинное счастье заключается в умеренном образе жизни. Однажды Крикун велит стаду овец следовать за ним в поле, где их обучают новой песне. Когда овцы возвращаются, Травка в ужасе ржёт, увидев, что Крикун идёт на задних ногах. Овцы начинают блеять: «Четыре ноги — хорошо, две ноги — лучше». Подавленные Бенджамин и Травка подходят к стене амбара, где были начертаны Семь Заповедей, и Травка просит Бенджамина прочитать написанное: «Все животные равны, но некоторые животные равнее других». Эта пугающая поправка эхом звучит на последних страницах книги. Реймонд Уильямс отмечает: неудивительно, что эта фраза стала повсеместно использоваться как сатира на революцию, поскольку она точно описывает пропасть между иллюзией и реальностью.
Ни одно животное уже не удивляется, видя свиней с кнутами в копытах. Однажды вечером на ферму приглашают группу соседних фермеров; Травка и некоторые другие животные, подгоняемые любопытством, теснятся у дома и видят дюжину фермеров и полдюжины свиней, собравшихся за столом. Мистер Пилкингтон провозглашает тост за процветание Скотного двора, а Наполеон, поднявшись с места, сообщает о нескольких недавних переменах, включая удаление рога и копыта с зелёного флага и возвращение прежнего названия — Господский двор. «Вам приходится вести борьбу с вашим рабочим скотом, — говорит мистер Пилкингтон, — а нам — с нашим рабочим классом!» Травка переводит взгляд со свиней на людей и с людей на свиней, понимая, что больше не может отличить одних от других.
Хотя в какой-то момент Наполеон и поддерживал риторику Старого Майора и, казалось, боролся за равенство животных, теперь он переходит на сторону людей и смеётся над безрассудством низших животных. Действительно, революция совершила полный оборот: свиньи прочно утвердились в роли угнетателей. Подобным образом и стиль в конце книги становится элегическим. Это, как пишет Рейли, «тот же меланхоличный аккорд, который звучит в знаменитом стихотворении Мэтью Арнольда “Берег Дувра”, привнося “извечную ноту грусти”»[58]. Однако элегию прерывают холодные факты. «Это была свинья, идущая на задних ногах, — пишет Оруэлл. — В раздвоенном копытце [она держала] кнут». Квинтэссенция нового порядка на ферме, а также представление Оруэлла о русском лицемерии: «Все животные равны, но некоторые животные равнее других». Кингсли Мартин хвалит этот отрывок как лучшую часть истории: «Мы все с кривой усмешкой заметили постепенное изменение советской доктрины под предлогом того, что никаких изменений нет, а затем — что первоначальная доктрина была антимарксистской ошибкой». Встреча свиней с фермерами является олицетворением Тегеранской конференции, на которой Сталин встретился с Уинстоном Черчиллем и Франклином Д. Рузвельтом. В. К. Летемендиа пишет, что финал Оруэлла не обязательно пессимистичен: «Оруэлл не хочет этим сказать, что пролетарская революция безнадёжна; скорее, он указывает на необходимость образования и уверенности в себе в любом рабочем движении, если оно хочет сохранить демократический характер». Далее Летемендиа говорит, что текст намекает на катастрофу для свиней, ибо их попытка подражать человечеству обречена на провал. У читателя есть только текст и его собственные идеи о революции, чтобы определить судьбу режима Наполеона.
Мнения критиков
Эдвард Крэнкшоу об Оруэлле и коммунизме (1971)
Чтение или повторное прочтение всего, что Оруэлл писал о коммунизме, приводит к удивительным открытиям. Под «коммунизмом» я подразумеваю то же, что и Оруэлл: московскую доктрину. Полагаю, все согласятся, что он сделал для осознания широкой публикой истинной природы коммунистической мистификации больше, чем любой другой западный писатель, включая Кёстлера. Он был одним из первых, кто пролил свет на жестокость и коварство коммунистических методов и разоблачил предательство Сталиным революционных идеалов во имя интересов Советского Союза. В 1938 году, не пытаясь как-либо смягчить углы, он предал осмеянию печально известные процессы по делам о государственной измене, которые самим масштабом и наглостью воплощённой
