Хочется сделать праздник - Павел Тимофеевич Лебешев
Он тогда уже был болен и чувствовал себя плохо, но у него было упорное желание не сдаваться! Поэтому он жил на полную катушку, не меняя ни привычек, ни образа жизни. Если бы поберег себя, может, и пожил бы подольше…
Когда в Доме кино был вечер памяти Павла Тимофеевича, я вышла на сцену с шоколадным Оскаром. Подумала, что Павел Тимофеевич наверняка оценил бы мою шутку, поскольку больше всего в жизни он любил кино и вкусную еду.
В Польше он готовил нам солянку, жарил гениальные шашлыки… И когда у нас были выходные, мы по всей Польше искали… кинзу, потому что Лебешев решил приготовить солянку, а без кинзы этого сделать было нельзя. На польских рынках на нас смотрели недоуменно — она у них как-то иначе называется. В конце концов мы купили целый ящик кинзы и привезли на кухню. Он увидел: «Отлично!» И приготовил нам такую солянку из осетра, какой я никогда не ела! Я просила добавки, а Лебешев запрещал мне есть после шести вечера, потому что на следующий день у меня отекало лицо.
…Сейчас, когда на съемках я вижу, что камера ставится неправильно, и прошу оператора исправить, то, конечно, слышу: «Не вмешивайтесь в наши дела!» На что обычно отвечаю: «Когда я работала с Лебешевым, он говорил, что так меня снимать нельзя». Дважды повторять не приходится, это — неоспоримый аргумент, убеждает сразу! Авторитет Лебешева до сих пор помогает мне. Я его часто вспоминаю — особенно на съемках.
И так не хватило времени, чтобы наобщаться с ним!»
«СМЕРТЬ — ДЕЛО НАЖИВНОЕ»
Павел Лебешев: «…Я думаю о смерти часто. Раньше я боялся ее безумно, представлял, как это будет. А сейчас не боюсь абсолютно. Только хотелось бы умереть во сне. Я уже знаю, что такое, например, умереть от сердца, если ты в сознании и не можешь вздохнуть, умираешь от того, что воздуха не хватает. А во сне — раз, и все, до свиданья! Хотелось бы так…
Вообще, Бог не милостив. Когда человек болеет, его надо умерщвлять. Ведь когда он болеет, то своим состоянием приносит страдания близким. Но он не может сам на себя руки наложить — это грех! Ну да ладно, смерть — дело наживное…»
Ян Потоцкий: «В тот страшный день, 23 февраля 2003 года, позвонил кто-то из знакомых и сказал, что «по неподтвержденным данным…» Я сразу же перезвонил Наташе… И то, во что невозможно было поверить, подтвердилось. Оставаться дома не смог и помчался на Кутузовский. Дальше все происходило как в шоковой пелене… Я сидел за кухонным столом, напротив того места, где два часа назад уронил голову Пашка… Приходили, уходили люди — друзья, родные, знакомые, полузнакомые, незнакомые. Пришел Рома Балаян, позвонил Манос Захариас из Греции.
Рассказывали подробности случившегося, вспоминали, вспоминали… И вдруг что-то бабахнуло, и я увидел самый красивый в жизни салют: в большой раме окна на фоне вечернего неба рассыпались букеты разноцветных огней — палили напротив, с гостиницы «Украина». Это прозвучало диким, страшным диссонансом к событию, случившемуся несколько часов назад! Поскольку я не очень верю в случайности, то стал искать, может быть наивно, связь между салютом в честь воинов-победителей и защитников Отечества и уходом Пашки… И нашел: это был салют и в честь Паши, потому что он прожил свою жизнь Победителем!»
Элисбар Караваев:. «В 1999 году сделали ему операцию на сердце — шунтирование. Но пока готовили к операции, они с Володей Репниковым, который тоже лежал в кардиоцентре, ставили в капельницы… маленькие бутылочки виски! Более того, Паша умудрялся там готовить, отправляя гонцов на базар! Балаян рассказывает: «Я привез ему творожок, сметанку». А он: «Что ты мне привез?! Поезжай к своим армянам, возьми у них хинкали, долму, баранину и возвращайся!»
Андрей Широков: «Когда после шунтирования он пришел в себя в палате кардиоцентра, чтобы легкие начали дышать, ему дали затянуться сигаретой. И он решил, — что ему можно курить. Мы с Денисом Евстигнеевым приехали к нему дня через три, и он встретил нас… с сигаретой. Спросил: «Чего привезли?» — «Бульончик, Павел Тимофеевич!» — «Какой бульончик, вы что, с ума сошли? Где виски?!»
Владимир Досталь: «Мне кажется, на протяжении всей жизни он вообще не менялся — не менял ни своих привычек, ни пристрастий! Когда он, выздоровевший, посвежевший, вышел после лечения из кардиоцентра, я его спросил: «Ну, как?» — «Нет-нет, ты что, боже упаси!» Проходит несколько дней, и мы с ним вместе летим на фестиваль в Канны. Я смотрю, у него в руках стакан виски. «Паш, ты что?!» — «А мне доктор сказал — водку и коньяк нельзя, а виски можно!» На каком тонусе он начал свою жизнь, на таком он ее и продолжал».
Денис Евстигнеев: «Через два дня после операции звоню: «Я к вам приеду!» — «Приезжай! Только виски не забудь…» Я говорю: «Убейте меня, но я не буду брать виски!» Приезжаю. Он мне с порога: «Привез?» — «Нет!» — «Я же сказал, привези!» Открывает холодильник, наливает себе пива, закуривает — всем своим видом показывая мне, что он — прежний, ничего не изменилось, жизнь продолжается…
И я считаю, что он был прав тогда. Он до конца прожил полной жизнью. Уже когда был совсем болен, звонил мне: «Я сейчас варю мясо с травой, приезжай!» У него была огромная жизненная сила — и черпал он ее в друзьях, в каких-то на первый взгляд необязательных вещах…»
Алина Будникова: «А потом я увидела его в Минске, где работала на сериале «Каменская», а Паша там снимал какой-то фильм для немцев. Встретились на студии, я зашла к ним в группу, и мы договорились вечером, после работы, вместе пойти поужинать. Но ближе к вечеру он позвонил: «Ты знаешь, я что-то так устал, плохо себя почувствовал — давай все отменим!» И я удивилась тогда: чтобы Паша отменил дружеское застолье, не пошел в ресторан? Это было так не похоже на Пашу! Я не знала тогда, что он уже тяжело болен и жить ему оставалось меньше года».
Владимир Ошеров: «Паша был человеком, о
