Таривердиев - Анна Михайловна Ветлугина

стадионы. Казалось, бы, ничто больше не могло помешать свободному творчеству, но нет. То, что раньше приказывало правительство, начало делать руководство творческих союзов, обеспокоенное слишком яркими творческими успехами молодого поколения. Эти успехи ставили под угрозу сытую жизнь функционеров от искусства, воспевавших во всех жанрах монументальных вождей и счастливых колхозников. Как соседи вычисляли тунеядцев и сдавали их милиции, так и всевозможные председатели разных союзов пытались испортить жизнь творческим людям, максимально ограничив их право на самовыражение. И им удалось сильно прикрутить вентиль свободы. Самый яркий случай – уже упоминавшаяся выставка в Манеже, разгромленная Хрущевым. Правителю Советского Союза никогда бы и в голову не пришло посетить ее, если бы не активные действия тогдашнего председателя Союза художников Владимира Александровича Серова. Как пишет Таривердиев, «…мишень отреагировала так, как все от нее и ожидали. Хрущев, человек бесконечно далекий от искусства, за всю свою жизнь, вероятно, видевший только картины соцреализма и воспитанный на портретах Сталина и своих собственных, написанных художниками-лакеями, а также на картинах, изображавших дородных розовощеких доярок и упитанных коров, выписанных с большой тщательностью, пришел в ярость, когда попал на эту выставку».

Это стало началом конца оттепели. В лексикон функционеров от творчества вошло слово «инакомыслящие», с которыми предполагалось беспощадно бороться. В какой-то момент в Центральный комитет партии вызвали представителей всех творческих союзов, причем выбрали как верных партийной линии, так и отступников, нуждающихся в перевоспитании. От литераторов козлами отпущения стали Вознесенский, Аксенов, Ахмадуллина и Евтушенко, от кинорежиссеров – Михаил Калик и Андрей Тарковский, а от композиторов – Родион Щедрин и Микаэл Таривердиев. По схеме 1948 года от всех «плохих» потребовали публичного покаяния. Требовала лично министр культуры, Екатерина Алексеевна Фурцева. В перерыве между заседаниями она подошла к Тарковскому и пыталась пробудить в нем голос совести. Когда это у нее не получилось, она обратилась к Таривердиеву, но тот сказал, что плохо говорит по-русски, поскольку является армянином, и поэтому выступить не сможет.

Что характерно, никто после этого сильно не пострадал, как могло бы быть при Сталине. Но неугодных стали потихоньку прижимать, особенно тех, кто был связан со словом, – писателей-сценаристов. А Таривердиев в определенных кругах приобрел имидж гонимого. Сам он говорит об этом с иронией:

«Звонит мне как-то замечательный поэт Григорий Поженян.

– Микаэл, я гонимый поэт (что правда. – М. Т.). А ты гонимый композитор.

– Почему это я гонимый?

– Ну тебя же в Союзе гоняют?

– Гоняют.

– Давай сделаем вместе картину».

Микаэл Леонович мог позволить себе иронизировать – он никогда не зависел от Союза, его заказы случались благодаря личным связям. Также и на гастроли он ездил по приглашениям директоров залов, а вовсе не через рекомендации союзных функционеров. Он даже ни разу в жизни не явился на обязательный политчас, который проходил каждый четверг в большом зале Союза композиторов.

Впрочем, была от членства в союзе и польза. В 1975 году из Америки пришло приглашение для советских композиторов участвовать в конкурсе к двухсотлетию США. Микаэл Леонович, не рассчитывая ни на что, послал сюиту из фильма «Ольга Сергеевна». И выиграл! Он поехал в Америку, получил массу новых впечатлений, общаясь с американцами и даже гуляя по опасным кварталам со «зверской суммой» в 150 долларов, приколотой булавкой к карману.

Сама премия, которую Таривердиев разделил с Нино Рота, оказалась ровно в тысячу раз больше, но всем советским гражданам строго-настрого запрещали иметь хоть какие-то денежные дела за рубежом. Можно представить себе ужас Таривердиева, когда к нему подошли с чеком, а часть суммы вообще собрались вручить наличными. Он вышел из положения с помощью шутки:

«– Если я буду заниматься подписанием контрактов, то мои юристы начнут писать музыку. Перешлите мой контракт в Москву».

Спасти положение удалось, но «мои юристы» Микаэла Леоновича не порадовали. В Москве, придя во Всесоюзное агентство по авторским правам (ВААП), он получил лишь 205 долларов. «С тем я и остался, – вспоминает он. – Вернее, остался с проржавевшей “Волгой”, а на покупку новой, как всегда, занимал у друзей. Но зато, приехав из Штатов, я сразу попал на премьеру “Иронии судьбы”, которую закончили несколько месяцев назад и держали для того, чтобы показать на Новый год».

Вряд ли в ситуации с премией кто-то хотел специально обидеть композитора, валютные операции в СССР действительно всячески ограничивались. Да и в целом действовала уравниловка. Получить слишком большую сумму для рядового советского гражданина было делом мало реальным. Но в целом любовь с Союзом композиторов у Таривердиева не случилась. Когда ЦК ВЛКСМ прислал запрос о возможном выдвижении на премию за «Семнадцать мгновений весны», Союз отказал в категоричной форме. Сформулировано было так: Таривердиев – хороший композитор, но это не самая лучшая его музыка. И при выдвижении Микаэла Леоновича на Госпремию за «Иронию судьбы» правление Союза также проголосовало против, потому что киномузыка – вроде как не вполне музыка. Правда, тут уже ни на что повлиять не удалось.

Ситуация с Союзом композиторов совершенно понятная и закономерная. Бал в этой организации продолжали править все те же партийные функционеры. Они выстраивали свои правила, а непокорные «свободные художники» им сильно мешали.

Все же в жизни Таривердиева был период, когда он сотрудничал союзом, его даже сделали секретарем правления. Хотелось бы сказать, что функционеров убедил его талант или хотя бы мегаизвестность, но нет. Просто в правление пришел работать его коллега и близкий друг, выдающийся композитор Родион Щедрин. Он умел хорошо находить общий язык с партийными работниками. Он-то и позвал к себе в команду Микаэла Леоновича.

И тут несочетаемость Союза композиторов и Таривердиева проявилась в полную силу. Его уговорили возглавить жюри конкурса оперных либретто, заставив испытать глубокий шок от работ конкурсантов. Он вспоминает: «Венцом этого “собрания сочинений”, написанного достаточно известными авторами-драматургами, были два опуса. Один из них – о счастливой семейной жизни Ленина и Крупской. Другой – о недавней поездке Михаила Сергеевича Горбачева в пионерский лагерь “Артек”». Таривердиев предложил вообще не допускать их до участия в конкурсе, но выяснилось, что именно эти работы претендуют на главные премии. Вот такой случай – курьезный и очень показательный. Во время своей секретарской службы Микаэл Леонович пытался также заниматься программами социальной помощи для малоимущих композиторов – собственно, тем, для чего изначально создавались профессиональные союзы – но понимания у коллег это не нашло.

Кстати, на главный фестиваль Союза композиторов «Московская осень» музыку Таривердиева никогда не брали, за исключением одного раза. Этот единственный раз случился в 1983 году и оказался судьбоносным. Именно там, на фестивале, Микаэл Леонович встретил Веру – ту самую единственную, родную, как он говорил, жену в отличие от остальных – двоюродных.

Глава четырнадцатая

Вера и любовь

Выросший в любви, Таривердиев