Таривердиев - Анна Михайловна Ветлугина

сослуживцы или соседи. Кстати, жаргонное словечко «оборзели» происходит именно от советских тунеядцев, а вовсе не от охотничьей породы собак, как можно было бы предположить. Те, кто не работал более четырех месяцев, получал ярлык БОРЗ, что значило «без определенного рода занятий», и их называли «борзотой».

Из-за этого закона пострадали многие музыканты и поэты. Одним приходилось идти в дворники или кочегары, как Виктору Цою, другие получали реальные сроки и отправлялись на тюремные нары, как Иосиф Бродский.

Членство в творческом союзе становилось единственной возможной индульгенцией для свободных художников. Правда, с условием некоторого ограничения этой самой «свободы». Но насколько сильны были эти ограничения?

«Я был принят в Союз композиторов в год окончания института, – пишет Таривердиев, – а еще через год – в Союз кинематографистов, сразу после выхода фильма “Человек идет за солнцем”. Так что с моим статусом проблем не было – он был определен. (Ведь тогда нельзя было нигде не работать, если ты не член творческого союза.) Я действительно был свободным художником. И пойти работать в какое-то учреждение мне даже в голову никогда не приходило. Этот вопрос передо мной просто не стоял.

И я предполагаю, что подавляющему большинству моих коллег тоже ничего не навязывали. Они с охотой это делали сами, потому что это означало поездки, блага, это означало должности в Союзе, а я всего этого не имел. Впервые мне предложил войти в секретариат Союза композиторов России Родион Щедрин, когда стал его председателем. Это было в конце семидесятых, когда мне было под пятьдесят».

Мнение Микаэла Леоновича верно лишь отчасти. Ему действительно ничего не навязывали, ведь само его положение в мире советских композиторов было весьма своеобразно. С одной стороны – огромное, вполне официальное признание, которое он получил благодаря фильмам. С другой – эти самые фильмы полностью затмевали до поры до времени его остальное творчество. Поэтому у партийных функционеров от Союза композиторов не находилось повода придраться к нему. Да и время его членства в Союзе композиторов было уже не таким суровым. Печально знаменитое постановление Политбюро ЦК ВКП(б) об опере «Великая дружба» Вано Мурадели от 10 февраля 1948 осталось в прошлом.

В своей книге Микаэл Леонович пишет об этом событии, которое застал ребенком. «В нем (постановлении. – А. В., Д. М.) было, казалось бы, немало хороших слов о традициях, о любви к национальной музыке. Первый осадок, который остался у меня в душе, – та активность, с которой каялись музыканты, чьи имена для меня уже стали очень значительными. Эта цепочка была для меня более очевидной, явной. Даже у нас в музыкальной школе при Тбилисской консерватории проходили собрания, на которых выступали совершенно неизвестные люди и поносили известных мне грузинских композиторов, а те в ответ тоже каялись. “Охота на ведьм” из Москвы перекинулась в республики. Я хотел спросить моего учителя Шалву Мшвелидзе – человека, излучавшего доброту и свет, в чем же дело. Но мама меня остановила. Сказала, что это его расстроит. Я и не спросил его ни о чем. Но царапина в душе осталась».

Если это событие так сильно задело тринадцатилетнего подростка, далекого от любых творческих союзов, можно представить, как оно ударило по тем, кто оказался в эпицентре. Практически всех выдающихся композиторов обвинили в неправильном творчестве. Хотя в самом постановлении говорилось лишь об опере Вано Мурадели «Великая дружба», ярлык «формализм» получили Шостакович, Прокофьев, Хачатурян, Мясковский, Шебалин и многие другие. Что же скрывалось за этим ярлыком?

Изначально формализмом (от французского formalisme) называлась концепция в западном искусстве, в ее рамках художественной ценностью объявлялась форма произведения, например способ изготовления, или среда, в которую поместили произведение. В Советском Союзе это стало ругательным словом, обозначающим любые обращения к западным техникам композиции. Таковые, разумеется, имели место – искусство не знает границ. Поэтому количество пострадавших оказалось велико. Музыку всех провинившихся назвали «антинародной», «вредной» и даже «опасной». Интересный момент: все композиторы из главного «расстрельного» списка являлись лауреатами Сталинской премии. Это не помешало партийным функционерам найти в их творчестве «формалистические извращения» и «антидемократические тенденции, чуждые советскому народу».

От авторов требовалось публичное покаяние, но оно не спасало от наказания. Многих уволили с должностей и даже исключили из Союза. Например, Арам Хачатурян перестал быть членом Союза композиторов Армении. Произошедшее потрясло его. «Это были трагические дни, – вспоминал он, – мое выступление на Первом съезде не было искренним. Я был подавлен, я был уничтожен. Я всерьез помышлял о смене профессии».

Неменьшей катастрофой стало постановление для Шебалина. Он перестал возглавлять Московскую консерваторию, на некоторое время ему запретили преподавать. Потом все вернулось на круги своя, но композитор успел пережить инсульт и паралич правой стороны. Рука так и не восстановилась, он учился писать левой…

Шостакович, по-видимому, отделался легче других. Он смог придумать себе утешение. Когда его перестали исполнять и лишили звания профессора консерватории, он закрылся дома и стал писать в стол полную едкого сарказма оперу «Антиформалистический раек». В покаянной речи пообещал исправиться и отныне писать только правильную музыку. Кстати, он подвергался подобному остракизму уже не в первый раз. Двенадцатью годами ранее, 28 января 1936 года, в газете «Правда» вышла анонимная, так называемая редакционная статья «Сумбур вместо музыки». В ней порицалась и называлась «формалистической» и «антинародной» опера Шостаковича «Леди Макбет Мценского уезда».

Прокофьев взял на заседание, посвященное постановлению, все свои значки лауреата Сталинской премии, их оказалось пять. Он смог избежать позорного публичного покаяния со сцены зала Союза композиторов, но позже выслал покаянное письмо. Это его не спасло, на некоторое время его музыка оказалась под негласным запретом.

Мясковский каяться отказался и стал персоной нон грата. Его стиль охарактеризовали как «философские бредни, чуждые рабочему классу». Большая часть его произведений попала в антирепертуарные списки – так называлась музыка, запрещенная к исполнению. При этом творчеству композитора вовсе не свойственно западное влияние, наоборот, у него есть совершенно нехарактерная для советского периода симфония на материале древнерусского знаменного распева. Позицию Мясковского знали и уважали. Музыковеды более позднего времени называли его совестью советских композиторов. Ему же самому злосчастное постановление обошлось очень дорого. Он заболел и вскоре умер, уничтожив перед смертью практически все свое раннее наследие.

После смерти Сталина давление на композиторов, как и на представителей других областей искусства, несколько ослабло, но контроль со стороны союза оставался в полном объеме. Это касалось и репертуара, и участия в важных концертах и, конечно же, поездок за рубеж.

Таривердиева приняли в Союз композиторов в 1957 году. Принимал его сам Шостакович, приветствуя молодого композитора самыми добрыми словами.

Это был самый расцвет хрущевской оттепели, когда вдруг стало можно очень многое. Время, когда поэты собирали