Последние дни шахского Ирана. Глазами корреспондента ТАСС - Михаил Иванович Крутихин
На летном поле Хомейни с сыном плотным кольцом охватили неопытные телохранители, распихивавшие друг друга в стремлении оказаться к аятолле как можно ближе. В здании аэровокзала прошел скомканный митинг. Самодеятельный хор исполнил специально написанный к этому случаю гимн, восхвалявший Хомейни как мудрого имама — единоличного руководителя мусульманской общины.
В короткой речи аятолла главное внимание уделил «иноземцам и их агентам в Иране», пообещав «укоротить им руки». Как доносил начальству находившийся в зале сотрудник САВАК: «Хомейни в своем выступлении допустил оскорбление кодового номера 66 и высших военачальников» (под номером 66 в рапортах осведомителей охранки фигурировал сам шах).
С момента выезда вереницы машин из Мехрабада вся программа пошла насмарку. Толпу сдержать не удалось, и «блейзер» с Хомейни пробивался сквозь людское море больше шести часов. Охранники забрались на крышу автомобиля, свесив ноги на окна, за которыми виднелся помахивавший рукой Хомейни, и кричали не меньше встречающих. В толчее несколько человек получили увечья.
Поравнявшись с воротами Тегеранского университета, кортеж проследовал дальше без остановки. Приготовившимся к встрече богословам пришлось без всякой торжественности прекращать тахассон и расходиться по домам. Задуманная ими церемония воссоединения с вернувшимся из долгого изгнания собратом сорвалась. Этим демонстративным поступком Хомейни противопоставил себя тем представителям шиитского духовенства, которые оставались в Иране и ради сохранения своего положения шли на компромиссы с шахским режимом.
Демарш Хомейни не прошел незамеченным. Один из виднейших шиитских богословов аятолла Хасан Табатабаи-Куми с обидой заявил: «Ему хорошо было рассуждать о борьбе против шаха, сидя под яблоней в парижском предместье. Побыл бы он на нашем месте, под колпаком САВАК, и мы поглядели бы на эту бескомпромиссность!»
Добравшись наконец до кладбища, Хомейни сразу направился к печально известному участку № 17, где хоронили погибших участников демонстраций. Усевшись в кресло на невысокой деревянной платформе, он произнес ставшую потом знаменитой «Первую речь». Записи речи быстро разошлись по стране в магнитофонных записях.
Уже в первых фразах он объявил династию Пехлеви незаконной и сказал, что отец бежавшего шаха Реза был провозглашен монархом в «созванном на штыках» учредительном собрании. Здесь он явно погрешил против исторической истины: после свержения династии Каджаров Реза Пехлеви намеревался провозгласить себя президентом, следуя примеру Ататюрка, но именно лидеры шиитского духовенства чуть ли ни на коленях упросили его в 1925 году стать шахом, поскольку боялись республиканского, не освященного исламскими традициями правления. Муллы хорошо помнили слова Ататюрка: «Ислам — это свод законов и правил развратных арабских шейхов».
Аятолла объявил незаконными и обе палаты парламента, и назначенное шахом правительство как «органы, которых не желает народ».
Дойдя в речи до нефти, Хомейни продемонстрировал, что способен в нескольких словах дать свое понимание проблем.
— Что касается нашей нефти, то всю ее отдали Америке и прочим подобным ей. Взамен мы получили массу оружия, с которым эти самые господа и создали себе здесь базу. Ввезено столько оружия, что наша армия не в состоянии его полностью использовать. В итоге сюда хлынули военные советники… Молодежь Ирана, — продолжал он, — проливала кровь за свободу, сражаясь против тирании. Эта тирания не уничтожена, и поэтому нам следует отдать под суд преступников из правительства и парламента… Я, — сказал Хомейни, — сам назначу правительство, а этому правительству дам по зубам. Новое правительство будет определено при поддержке народа…
Здесь речь прервали крики многотысячной толпы, и аятолле пришлось на какое-тот время замолчать. Переждав, пока стихнут крики, он призвал продолжать борьбу до ликвидации остатков шахского режима и пообещал созвать учредительное собрание. Отдельно он обратился к военачальникам, предложив им «вернуться в лоно народа и сделать армию поистине независимой от американских советников».
Иностранные обозреватели обратили внимание на то, что религиозный лидер не провозгласил создание нового государственного строя. Корреспондент еженедельника Newsweek предположил, что сдержанность планов была вызвана нежеланием спровоцировать военный переворот.
С кладбища Хомейни по программе должен был направиться на вертолете прямо в подготовленную резиденцию, но пробиться к поднявшему тучи пыли вертолету удалось не сразу. Охрана разгоняла вопящую толпу ремнями с металлическими пряжками. Поднявшись в кабину, аятолла поступил по-своему и приказал пилоту взять курс на больницу «Пехлеви». Не поставленные в известность об изменении планов члены центрального штаба в течение нескольких часов не знали, где находится Хомейни, который посетил раненых, а затем преспокойно направился домой… к одному из друзей.
В «Рефах» он явился только поздно ночью, через заднюю дверь, совершенно неожиданно для организаторов встречи и прилетевших с ним из Парижа секретарей.
2 февраля 1979 года
Уже на следующий день Хомейни поменял резиденцию. Из здания школы «Алави» в комплексе «Рефах» он перебрался в соседнюю школу «Эслами», где имелся широкий двор, годившийся для массовых мероприятий. К новой резиденции, зажатой в тесных переулках сразу за зданиями меджлиса и мечети Сепахсалар, и устремились посетители.
Стража организовала две очереди — мужскую и женскую — и пропускала в школьный двор отдельные группы. Время от времени в открытом окне над двором появлялся Хомейни и жестами приветствовал собравшихся.
По всему Ирану с утра возобновились демонстрации, тем более что военные власти разрешили их проводить в течение трех дней. В колоннах скандируют лозунги за провозглашение «исламской республики». Это новинка. Еще за неделю до этого формулировка была — «исламское правление», что могло подразумевать и монархию.
К установлению республиканского строя находившиеся в Иране при шахе богословы не призывали, ратуя лишь за демократизацию режима. Кстати, и Хомейни, писавший в нескольких книгах об «исламской республике», до возвращения на родину не сказал ничего конкретного по этому поводу. Предложенный им созыв учредительного собрания — не совсем то же, что перестройка монархии на республиканский лад.
С приездом аятоллы на шахматной доске иранской политики выстроились фигуры, готовые к решающей партии. Игра, разумеется, идет не по правилам. Королю объявлен мат, и он покинул поле сражения, а за право стать у власти сражаются три ферзя.
Во-первых, это сторонники Хомейни. За ними — поддержка гигантских масс верующих, задавленных политической и культурной неграмотностью и лишенных при шахе всякой роли в определении судьбы Ирана. В понятных и доходчивых призывах аятоллы они видят путь к свободной и счастливой жизни.
Во-вторых, все решительнее рвутся к участию в строительстве нового Ирана левые организации, имеющие за спиной опыт политической деятельности и даже вооруженной борьбы против монархии. В «исламской республике» они видят опасность реставрации феодальных порядков и установления теократического строя во главе с обскурантами-богословами. Слабость данной «шахматной фигуры»
