Вера Ермолаева - Антонина Заинчковская

я читаю Шопенгаура и Канта, чтобы хоть немного пробудить в ней совесть, ничто не помогает! То, что зимой было ясно, и было известно почему и отчего, – теперь превратилось в ряд путанных убеждений, нелепых и прочных. Вообще здесь люди нечленораздельные, – отдаем и мы дань шаньгам и солнцу. Пишу nature morte из фонаря, коробочки с кильками на тарелке и очищенного огурца с длинной извилистой кожицей. Надо, чтобы коробочка была сделана синим, рыбы внутри тоже и тарелочка кружком, на всём этом прямая ножка фонаря – коричневым. Совсем, конечно, не так, но надо, чтобы было среднее между nature mort’ами Дерена и тем, как я хочу. Потом тут есть отличное место в лесу, которое надо будет зарисовать и потом постараться написать черным, голубым и зеленым, – узкая дорога в лесу, сосны и горы, дорога д[олжна] б[ыть] английской красной или Ван Диком[326]. Завтра думаем плыть в город, и планы о месте и дороге будут приводиться в исполнение потом. Совестно писать Вам, городскому жителю, о завтрашней поездке, но всё-таки проплыть 150 в[ерст] по нашей речке по Енисею в челне в полтора дня вниз по течению. Правда хорошо и быстро? Котелок, картошка, ночевать г[де-]н[ибудь] на островах на Енисее, костерок, кругом неведомо что и неведомо где, вода шумит и неприметная мысль о каторжниках, кот[орые] разбежались с работы и наводят панику. Мы бросили пыльный и гнусный городишко и живем снова в нашем Ермаковском, но надо же не одичать и видеть городских друзей, надо пойти в кинематограф, узнать последние сплетни о губернаторе, надо запасти конфет, главное, конечно, надо проплыть на челноке по Енисею, чего еще никто не делал.

Получила письмо от К[атерины] И[вановны][327] из Славуты под Ковно, хотела там остаться, хотя ее и усиленно посылают лечиться на Кавказ. Кажется, ничего не делает, а главное ничего не пишет о планах на зиму. Очень хотела бы видеть портрет Кат[ерины] Ив[ановны][328], а главное, меня интересуют пластические вещи и вещи красками, писанные после них. Будете ли Вы писать Ек[атерину] Ив[ановну]? Это всё так интересно и сложно, особенно плоскости в живописи, плоскости и рельефы, к[а]к они должны быть, настолько реальны и когда нужны? К[а]к у кого они решены. Всё надо решить к зиме. Думаю с радостью о будущей работе, жаль очень, что м[ожет] б[ыть] не будет Н.Ф. Лапшина, и Кат[ерина] Ив[ановна] будет далеко.

Жму руку, всего славного

В[ера] Ермола[ева]

РГАЛИ. Ф. 792 (М.В. Ле Дантю). Оп. 1. Д. 6. Л. 50–62.

Рукопись-автограф, подпись. Датируется по почтовому штемпелю

12. В.М. Ермолаева – М.В. Ле Дантю

5 августа [1915 г.]

Ермаковское

Так хочется переслать Вам, Михаил Васильевич, частичку нашего удивительного солнца. Прошла гроза, и унесла с собой едкий дым, кот[орый] угнетал нас последние дни. Где-то гаснут лесные пожары, и воздух становится прозрачным и свежим, горы синими и ночи черными и звучными.

Мы с братом прошатались почти целую неделю, плавали, плутали, видели знакомых, а теперь снова засели за книги и газеты. К[a]к замутила Дума болото, и какие откровенные пузыри пошли по газетам. Если не начнутся ссоры и передряги в самой Думе, можно будет ждать амнистии. Эта мысль напрасно пока волнует, но Сибирь такая не по нас страна, и всё-таки далеко и одиноко жить здесь. Хорошо только быть или в лесу или на реке, когда особенно или когда страшно. В нашей поездке по реке было и особенно и страшно. Она-то и помогла мне распутаться в этом изводящем третьем измерении в картинах. Не знаю, к[а]к изъяснить Вам заключение, к кот[орому] пришла, потому что первое понимание – всегда скрытое ощущение и трудно его выразить словами.

Больше всего была не понятна мне реальная углубленность картины, напр[имер], у Сезанна и у Джотто хотя бы. Но теперь мне ясно, что возможно всякое толкование рельефа в границах, допускаемых художественной волей. Так ли это? Вы, кажется, ставите границы и говорите, что картина должна быть близка к плоскости. Меня это приводит в совершенный тупик, и так жалко, что о многом не говорилось с Вами в городе. Так, я совершенно не понимаю скульптуры, и в ней поражает только знание, умение и темперамент художника. Одно недоумение, помню, вынесла в прошлом году из леса статуй в Лувре. Вообще Лувр больше напоминает чердак, куда свалены не хлам, а chef-d’oeuvr’ы ворохами, предоставленные сами себе к счастью и к несчастью их[329].

Я ничего не пишу, к[a]к всегда, когда впадаю под влияние немного недоброжелательного отношения брата к нелепостям, кот[орые] делаю. К[a]к Ваши экзамены? Вы держите 15-го[330]? Воображаю, к[а]к жестоко Вам надоела мысль о них, если только Вы к[o]н[ечно] готовитесь к ним… Если будет время и охота, почитайте Горького, – Матвей Кожемякин, – право хорошо и потрясающе даже, «по гнилой башке топором», к[а]к где-то сказано.

Ек[атерина] Ив[ановна] в Житомире, где и Бернштейн, губят свое здоровье в фруктовом саду и огороде. Я каркаю и напоминаю Ек[атерине] Ив[ановне] об ее печени и о том, что на свете есть Ессентуки, а не вишневый и грушевый сад.

На днях брат уезжает в горы на две недели, а я постараюсь написать его портрет совсем плоско, сидящим на стуле, половина на светлом полу и половицах, а половина на стене. Четырьмя красками[331]

Всего Вам хорошего

Жму руку В. Ермолаева

РГАЛИ. Ф. 792. Оп. 1. Д. 6. Л. 50–62.

Рукопись-автограф, подпись. Датируется по почтовому штемпелю

13. О.И. Лешкова – М.В. Ле Дантю

8 декабря 1916 г.

<…> В субботу 3-го дек[абря] <…> на назначенной на этот день вечеринке в мастерской Бернштейна будет исполняться «Янко Круль Албанский». Зданевич был у нас в среду. Пьеса была написана за 1/5 дня, оказалась забавной инсценировкой эпизода албанского царствования Янки с введением нескольких ролей[332] <…>. Так как вечеринка должна была быть торжественной, стены были обтянуты золоченым холстом с широким фризом наверху. На этом фризе были помещены всяческие неистовые рожи, сделанные для предыдущего торжества, но оставленные для настоящего. На стене была повешена карта Албании, «футуристического характера». Костюмы были сделаны так: на целые квадратные куски картона были наклеены и частью разрисованы куски цветной, яркой бумаги, вплотную, плоско, и такой лист надевался посредством веревочки на одном из узких концов, – на шею актеру. Актеры должны были быть всё время фасом к публике и только высовывать руки с картонными же мечами, короной и прочее, и действовать всем этим в плоскости. Маски <…> были замечательные: состояли