В дальний путь - Владимир Иванович Кауров

ему послано письмо по почте, даже без адреса, почта его все равно найдет и письмо вручит.

Володька настойчиво приставал к Ахматше со своими рассказами о предстоящей учебе, но тот сначала упорно молчал в ответ, а потом с сумрачным видом сказал:

— Меня школа сроду не ходил, атай моя тоже не знал грамота, моя баранчук тоже дома изба сидит, грамота не знает. Грамота знает наша деревня один мулла. Он книжка читает, ему молитвы аллаху отдавать надо, а моя чаво? Табун пасем, лошадкам книжка читать не надо. Ты пастух был хараша, зачем твоя грамота знать? Совсем не надо. Может, мулла хочешь быть? Тогда другой резон, надо гулять школа.

Ахматша тяжело вздохнул и в заключение сказал:

— Не знай, какой мне подпаска хозяин давать станет. Будем говорить, пусть такой парнишка дает, который школа не надо. А то твоя подпаском хараша табун ходил, мы тебя учил, совсем пастух стал, а ты школа захотел. Нет, такой подпаска не годится.

Ахматша был совершенно неграмотным, знал только устный счет до ста. Учет конского поголовья он вел зарубками на своем посохе. А так как в табуне его больше сотни голов не было, его устраивала эта скрижаль. Если же в табуне было две, три и более сотен голов, так, по его мнению, это учету не подлежало: длинной палки, как верста, не найдешь, таскать ее не будешь, значит и учета не может быть.

Володька доказывал Ахматше, что грамоте учиться надо: во-первых, будешь уметь книжки читать, а во-вторых, можно вести учет табуна на бумаге, вот как хозяин: запишет все в маленькую книжечку и положит ее в карман. Значит, за собой большой палки таскать не надо. Ахматша с последним соглашался, но с оговоркой:

— Эта хараша книжка писать, только он хозяин, а моя пастух. А книжка читать — наша не положено. Мулла пускай читает.

Володька не мог объяснить Ахматше, для чего нужна грамота. Но он не мог себе представить, что кто-нибудь может не хотеть учиться. Повидимому, думал он, Ахматша знает, что взрослых не учат, для них и школ нет, а поэтому так говорит. И Володька не переставал твердить все о том же:

— Вот я научусь за зиму читать, писать, летом вернусь обратно в табун — буду тебе интересные книжки читать, научу тебя считать и писать на бумаге. Ты не бойся, это ведь не так трудно. Только нужно быть прилежным, послушным и внимательным.

Вот и школа

Утки и гуси стаями поднялись в небо, отправляясь в свой далекий путь, на зимовку на юг. Шамгуновские камыши и болота опустели. Последними, сделав разбег на подмороженном за ночь болоте, стартовали журавли и пошли, пошли, напевая свою песню: курлы-курлы-курлы… Среди оголенного кустарника, на ковре из опавших листьев, далеко было видно сороку. Как она нервничала от этой пустоты и щебетала «чи чи-чи» при всяком появлении постороннего! Она ведь бессменный сторож этих огромных опустевших просторов.

Собирались ближе к дому на зиму и люди. Первого октября по старому стилю — Покров, в Тютнярах престольный праздник. На базаре — ярмарка, народом переполнена. В этот день двадцатитысячное население Тютняр в сборе. Все сезонники — углекопы, землекопы, батраки и пастухи — вернулись домой. Кто с обновкой, а больше с горем. Зима на дворе, а семья в избе, хлеба не заготовлено, дров не припасено. Особенно грустно возвращались старатели — золотари. Проработали сезон — и впустую. «Не было фарту, залез в долг к Уркварту»[15], сложилась здесь издавна поговорка. Эх, Тютняры, что это за город, когда хлеба не на что купить!

У Володьки же этот день был особенный. Самый особенный в его жизни. В новых сапогах ходил он по комнате из угла в угол. Сапоги были со скрипом, и он своей сестренке Ире доказывал, что его сапоги лучше скрипят, чем у Васьки, сына торговца, и чем он их больше будет носить, тем больше будет скрипу.

Сестренка немало удивлялась, щупала руками новые сапоги — никогда она на Володьке не видела такой роскошной обуви.

Вошла бабушка из кухни. Володька только было собрался и ей похвастаться, как она разворчалась:

— Что ты ходишь, как маятник от часов, и скрипишь этими обутками! Присядь, а то сниму эти скрипуны и положу в сундук, будешь тогда босиком на печи сидеть.

В семье Ивана Петровича празднично, но не людно. Старшая дочь, Зоя, уехала в Кыштым. Леонид тоже был вынужден уехать, так как полиция в последнее время часто посещала квартиру, производила обыски и допросы.

Вошел Иван Петрович. Увидев опечаленного Володьку, он спросил:

— Ты что, соловей, не весел, нос-то повесил?

— Да вон бабушка ругается, что мои сапоги сильно скрипят. Обещала их отобрать и в сундук положить.

— Э, братец, скрип твоих сапог — это не твоя вина, а сапожника. А разносить их, размять надо, завтра ведь в школу. Ну как ты, рад?

— Как же, папа! Я скоро научусь и Сане письмо напишу.

— Ну, а не забыл, каким нужно быть в школе?

— В школе нужно быть прилежным, внимательным на уроках и на учительницу смотреть, — отчеканил Володя.

— А смотреть зачем?

— Да чтобы урок слушать. А то если будешь смотреть на другое, значит урок не поймешь, — объяснил Володька.

— Пожалуй, и это верно.

— Потом я вернусь в табун и буду Ахматшу учить, — продолжал Володя.

— Пойдешь ли ты будущим летом в пастухи к Унгвицким — еще неизвестно. Может быть, что получше подыщем для тебя.

— А почему?

— Да потому, что довольно Унгвицкий твоим трудом пользовался. Он ведь и учиться не хотел тебя отпускать, все отговаривал. Ему бы побольше даровых рук, а грамота твоя ему вовсе не нужна. Так-то, брат, понимай. Богатые о нас не очень-то беспокоятся, им от нас только работа нужна. У нас с тобой состояния нет, нам не на что рассчитывать. Значит, нужно учиться, пока можно.

Уже темнело. Осенний день короток, его рано сменила ночь. Иван Петрович распорядился покормить детей ужином и уложить спать.

Володьке не спалось. Мысль о завтрашнем дне, о начале ученья будоражила и отгоняла сон. Тревожили и слова отца. Жаль было навеки расставаться и с Ахматшой, а особенно с лошадьми.

Володька слышал, как поздно ночью пришли к отцу люди. По голосу он узнал одного из них — Акима Петровича, соседа. О чем-то они беседовали, а потом спустились в подполье. Володька вспомнил о том, что рассказывал отец, все спуталось в голове, ясное с туманным, и он уснул.

* * *

Школа каменная, двухэтажная, на базарной площади. В