В дальний путь - Владимир Иванович Кауров

шел вторым номером. Он сидел на Буране в брезентовом пиджаке с подвесками. Слева на сером в яблоках иноходце сидел сын муллы, зло косившийся на своего соперника.

Володька взял со старта ровно, не горячась. По пути до заимки Буран раза два с карьера переходил на иноходь. Трое наездников шли почти в ряд. Володька отстал, шел в хвосте. Он помнил наказ: «Последнюю четверть пути нажми, стараясь обойти переднего».

Как только стала пестреть толпа у финиша, Володька плотнее прижался к коню, сильно ударил его нагайкой по бедрам.

И в эту напряженную, решающую секунду какой-то пылью вдруг запорошило глаза. Их обожгло, как огнем. Володька зажмурился, из глаз потекли слезы. Несколько раз хлестнул коня, ничего не видя перед собой. Вот уже шум, крики, гиканье вокруг него. Володька ревел и кричал: «Ой, глаза, ой глаза!» Чьи-то руки сняли его с коня и поставили на землю.

Подбежавший хозяин увидел на Володькином лице смоченную слезами желтую пыль. Он сразу догадался, в чем дело, и бросился к мальчишке — сыну муллы, только что проскочившему финиш. Унгвицкий на ходу сдернул его с коня, полез в карман его камзола, вытащил оттуда распечатанную пачку нюхательного табаку и тут же закатил мальчишке оплеуху. В это время подскочил сам мулла. Унгвицкий схватил его за шиворот:

— Ты видишь, собака, что твой сын наделал? Он вытравил глаза моему коню и мальчишке!

Покрасневший мулла задыхался и кричал:

— Ничаво, ничаво! Это нюхательный табак, все пройдет!

Но Унгвицкий ничего не слышал и что есть силы тряс муллу.

Собравшаяся вокруг толпа зашумела: назревала драка.

Унгвицкий, опомнившись после приступа злости и сам испугавшись того, что мулле не поздоровится, стаж успокаивать собравшихся:

— Ничего, все пройдет, это ведь табак.

Толпа стала стихать.

Кто-то негромко сказал:

— Собака собаку не грызет, а вон мальчонке глаза искалечили.

Около Володьки хлопотали: кто-то принес воды в миске, какая-то тетушка велела глазами в воде поморгать. Действительно, глаза промылись, боль стала утихать, и Володька уже мог видеть. Он сел в коляску хозяина. В душе мальчика были горечь и обида. Кучер Иван пытался его утешить:

— Ты же первый прискакал, Володя, чего же запечалился? Вон хозяин идет. Он то же скажет.

Унгвицкий, уже подвыпивший с победы, нес еще один приз: новенькое двуствольное охотничье ружье в футляре.

— Ну, вот видишь, — сказал он, — все и прошло. Я ведь говорил, что ничего, нюхательный табак проморгается, и глаза чище будут. Ты, Володя, садись вон в телегу с конюхом, а здесь сядут гости. Господа офицеры, прошу. Ну, трогай домой, Иван!

Дома Унгвицкий позвал Володьку в комнату, где сидело уже много гостей.

— Вот мой ученик, господа, наездник. Мы еще с ним скоро к вам в Челябинск приедем и там все призы возьмем, — похвастался перед гостями Унгвицкий. Затем, обратившись к Володе, сказал: — Вот, возьми две красненькие[12]. Скажи отцу, пусть покупает корову, потом посчитаемся. А наряд сними да положи в комод.

Посмотрев на ноги Володьки, Унгвицкий продолжал:

— Не жарко будет тебе в сапожках? Сними-ка лучше да беги — босиком скорей добежишь до дома. Завтра раненько приходи, в табун поедешь: Ахматша по тебе соскучился.

Унгвицкий не усадил Володьку за стол и не велел при нем съесть шоколад и выпить кружку молока…

Случай на пастбище

Хозяин приказал пасти коней и ночью, кормить по сочной атаве.

Теперь пастухи не перегоняли табун на ночь в загон, а пасли и ночью. Лошади в табуне стали выглядеть глаже, шерсть уже не торчала ежом, старая вылиняла, молодая блестела под лучами утреннего солнца.

Табун возвращался с ночной пастьбы от Мокрой елани, переваливал через Вишневую горку, спускался к Попову озерку. Особенно приятным местом для пастьбы было это вытянутое, как кишка, озерцо длиною не больше двухсот пятидесяти сажен, а шириною двадцать-тридцать сажен. Со стороны Поповой заимки берег был илистый, топкий; со стороны Карабашских гор — песчаный, осыпанный мелким кустарником тальника, — любимое место жеребят. Попрыгать через кустики, как через барьер, а потом растянуться и подремать на солнцепеке — самое первое для них удовольствие.

Косяк с горки переходил с шага на рысь; жеребята, обогнав Сметанку, летели карьером к берегу, первыми вскакивали в озерко и с жадностью пили чистую воду.

Володька и Ахматша расседлывали своих коней, пускали их в табун. Ахматша брал железное ведро и шел за кобыльим молоком. Подоив, он вливал в это ведро немного закисшего молока — и через три-четыре часа все молоко превращалось в кумыс. Чтобы напиток был холодным, Ахматша ставил ведро в выкопанную на берегу ямку — пастуший холодильник. Случилось однажды — жеребята унюхали по запаху ведро с молоком и выпили до дна. Ахматша не ругался, не шумел, как обычно, когда был недоволен, а только сказал: «Ай, шайтан, кумыс канчал!»

Володька шел собирать сучья для костра. Вместе с Ахматшой они разжигали костер, ставили чайник с водой и большой чугунный казан с мясом, величиной примерно на четверть барана. Мясо, как правило, уже припахивало, и Ахматша клал его в казан в таком количестве, которого хватило бы на десятерых.

Все сваренное Володька и Ахматша съедали в течение дня. Иногда приходил поповский пастух Маркел, стадо которого паслось неподалеку; он по запаху чувствовал, что у «конячьих царей» опять «курбан-байрам» — праздник, барана варят. Один раз он и сам принес молодого ягненка, как бы в пай, и просто сказал:

— Скажу попу — волк выхватил и унес. Чортов стихарь и так жирный с пуза-то. Не обеднеет и не забодает меня поди-кось!

Когда кончалось мясо, Ахматша из табуна уезжал и возвращался с зарезанным бараном в мешке.

Володька спрашивал, где он взял барана. Ахматша с самым серьезным видом объяснял:

— Вот еду, смотрю — волк карапчил барана и тащит его. Я отнимал, вот теперь и есть будем.

Но это повторялось слишком часто, и вскоре Володька догадался, откуда эти бараны.

Как-то раз, когда Ахматша уехал на очередную охоту, к табуну галопом подскакали два всадника: один — русский, второй — башкир. Башкир спросил, не видел ли он верхового, который украл у него из стада барана и скрылся где-то здесь, около табуна.

Володька сразу понял, чьих это рук дело, но не решился выдать Ахматшу.

— Нет, я не видел никого, — сказал он. — А Ахматша еще утром уехал на заимку к хозяину.

А когда пастухи уехали, Володьке стало жаль их. Он знал, что за пропавшего барана они будут отрабатывать хозяину. Сам Ахматша в прошлом году за пропавшего жеребенка платил пастьбой сверх срока. Володьке было стыдно, но он успокаивал