Ангельская мельница - Андреас Грубер
— Старик, ты, похоже, вообще не умеешь отступать? Это был не поджог, — проворчал Гарек.
— Да-да. Просто вспомни обо мне, если наткнетесь на что-нибудь странное.
Пока Гарек и Крайник шагали ко входу в мельницу, Хогарт оглядел вершину холма. При дневном свете окрестности выглядели не так призрачно, как ночью.
Только теперь он заметил, что Мадлен поставила не одну, а сразу несколько ловушек для куниц. Навскидку он насчитал семь деревянных клеток. У каждой створка была открыта. Стальные пружины взведены, а на качалках лежали куриные яйца, вымазанные пометом; Мадлен, должно быть, раздобыла их на какой-нибудь ферме.
Если здесь расставлено столько ловушек, значит, лес просто кишит куницами. Он ненавидел этих тварей и больше всего хотел бы поймать того типа, который в ущелье скакал по крыше «Мерседеса», пока сам Хогарт лежал под машиной.
Через несколько минут после того, как оба следователя скрылись в мельнице, на втором этаже загорелся свет. В комнатах им, пожалуй, предстояло провозиться долго.
Хогарт подошел к мельнице и вошел в мастерскую. Массивные каменные стены хранили холод, и его передернуло. Пахло масляными красками и керосиновыми лампами, висевшими на потолочных балках.
Он машинально направился к столу, где лежала папка с перепиской Тода Браунинга и Альберта Гаугина. Письма Гаугина, того врача и ученого из венского Наррентурма, его не интересовали… но письма Браунинга!
Хогарт до сих пор не мог поверить, что здесь, перед ним, лежат документы с мыслями, идеями и предложениями к фильму Браунинга «Уродцы», которым почти восемьдесят лет. У него дрожали руки, когда он прикасался к похожей на пергамент бумаге и проводил пальцами по чернилам.
Подпись Браунинга была сильной, размашистой. Чего бы он только не отдал за этот документ — в рамке, на стене, прямо рядом с письмом Густава Майринка, которое в прошлом году увез из Праги.
Услышав наверху голос Гарека, он быстро захлопнул папку и спрятал ее в жестяную шкатулку, найденную под стопкой журналов. Сердце забилось чаще. Он замер, прислушался. На лестнице было тихо.
Не трогая больше ничего, Хогарт прошел через заставленную мольбертами комнату и принялся рассматривать картины Мадлен. Цикл «Наррентурм»! Скрюченные зародыши, уродливые детские тела, лица в шрамах, ампутированные конечности, швы и открытые раны.
Рожденные воображением безумного врача и перенесенные на холст еще более безумной художницей в жутких красных и оранжевых тонах.
Невольно Хогарт вспомнил фотографии трупов Островски и Дорнауэра, которые Гомес принес ему домой. Замученного до смерти Фальтля он видел собственными глазами — в его ванной. В свете безумия Мадлен убийства обретали новый смысл. Три причудливых живописных цикла и три причудливых убийства.
Истерзанное, изрезанное тело Островски, привязанное к стулу в позе зародыша, перекликалось с мотивами из цикла «Наррентурм». Фотографии уголовной полиции и судмедэксперта можно было бы держать прямо рядом с картинами — словно тело Островски послужило для них моделью.
Голое тело Дорнауэра, раздутое серной водой и плававшее вниз головой в цинковой ванне его реабилитационной клиники, напоминало «Чумные ямы за городом» — ту работу, которую сам Хогарт видел на выставке в Михалеркеллере.
Наконец, Фальтль, подвешенный за руки в собственной ванне, с десятками гвоздей в теле, был похож на ставший плотью Шток-им-Айзен… на мужчину с той картины, что висела в кабинете Линды в Академии. Она сама объяснила ему, что картина относится к периоду, когда Мадлен писала цикл о венских легендах.
Островски, Дорнауэр, Фальтль… Согласно времени смерти, установленному Бартольди, именно таков был порядок убийств в ту ночь с пятницы на субботу. Чем дальше продвигалась Мадлен, тем сильнее она, казалось, тянулась к своим ранним циклам, словно мысленно возвращалась в собственное прошлое.
Если когда-нибудь случится четвертое убийство, возможно, она выберет мотив из одной из самых ранних своих работ.
Разумеется, ни один судья в мире не потратил бы и секунды, чтобы проследить за ходом мыслей Хогарта, но связь была слишком явной, чтобы оказаться простой случайностью.
Почти наверняка убийства Мадлен подчинялись определенной системе. Чувство символики у нее имелось — иначе она едва ли сохранила бы до сегодняшнего дня ножницы, которыми почти двадцать лет назад изуродовала сестру, чтобы теперь калечить ими новых жертв. На этот раз — людей, близких ее сестре.
Ему снова вспомнилась догадка Гарека: обе женщины могли действовать заодно. Но Гарек ошибался. Эти двое жили в совершенно разных мирах.
Хогарту вдруг понадобился свежий воздух. Болезненная атмосфера мастерской вот-вот свела бы его с ума. Он выскочил наружу и полной грудью вдохнул прохладный лесной воздух.
Почувствовав запах земли и сосновой хвои, он немного успокоился. Где-то далеко глухо прокатился гром. Гроза приближалась.
Идя к задней стороне мельницы, он снова перебирал в уме все, что знал. Заодно обшарил карманы пальто, но тут же вспомнил, что выбросил все сигареты. За стеной и в самом деле лежало высохшее русло ручья, о котором рассказывала ему Мадлен.
Ветки и хвоя хрустели под ботинками. Из леса донесся крик сычика. Ему вспомнилась легенда о мельнике, который будто бы столкнул жену в колодец, после чего источник иссяк. Всего лишь старая легенда.
И все же Мадлен была ею одержима — так же, как историей повитухи, жившей на мельнице и сделавшей тысячи абортов. Довольно вдохновляющее место для окончательно свихнувшейся художницы.
Хогарт пошел вдоль русла, обогнул мельницу и снова вышел к колодцу. Камни поднимались из земли ему до пояса. С обеих сторон виднелись углубления, в которых раньше, вероятно, стояла деревянная рама с воротом и лебедкой, чтобы опускать вниз ведро.
Оценить глубину было невозможно. Снизу тянуло тухлым, прелым смрадом. С внутренней стороны из камня выступали зацементированные железные скобы. Четвертую еще можно было различить, дальше шахта тонула во мраке.
Идеальное место, чтобы избавиться от улик, — а Гарек или Крайник в этот колодец точно не полезут. Хогарт положил пальто и пиджак на каменный бортик, снял наплечную кобуру. Потом перелез через край.
Конечно, лезть в эту грязную дыру в новых лаковых туфлях, рубашке и костюмных брюках, которые он надел утром для визита на кладбище, было чистым безумием. Но плевать. В шкафу у него висели и другие костюмы.
Вместо первой скобы из стены торчали только два тупых железных стержня. Главное — не напороться. Когда он перенес вес на вторую скобу, прут с хрустом выломался из камня.
Хогарт сорвался. Он успел вцепиться в край, ободрал ладони и разорвал рубашку на локте. Тяжело дыша, подтянулся и перевалился обратно через бортик. Идиотская мысль —
