Чародей смерти - Винсент Клиш
— Я старший полицейский мастер Раквиц. Добрый вечер, господин Вайрих, — сказал старший из них и сел за стол с небольшой стопкой документов, за которым до этого ждал Руфус. Молодой сотрудник занял место на деревянном стуле позади Руфуса, у двери.
Хотя комната и без того была тесной, из-за напряжения Руфусу казалось, что она становится ещё меньше. Он попытался вспомнить приёмы языка тела, которые уже помогали ему во время допросов по делу об исчезновении Анны. Но это было давно, и он уже не был уверен, что выдержит предстоящий допрос.
«Это проклятая случайная встреча с Жозефиной. Почему он не смог устоять? Каждый свой "номер" он готовил тщательно: продумывал детали, выбирал удалённые, случайные места преступлений, настолько далеко от мест обнаружения, что их никто не мог связать между собой. Он строго следил за тем, чтобы не смешивать личное и профессиональное. Ни одну из своих ассистенток он не находил во время выступлений — иначе его наверняка поймали бы в считанные дни. Чёрт, что на него нашло — выбрать ассистентку, с которой его связывало что-то личное, пусть даже это было десятки лет назад?»
— Вы можете представить, по какой причине вы здесь? — начал Раквиц.
Несмотря на то что годами Руфус делал всё возможное, чтобы избегать полиции, сейчас, когда его всё-таки задержали, он испытал странное чувство облегчения. В последний раз он чувствовал нечто подобное тогда, в подвале, когда решил добровольно сдаться после смерти Анны.
— Нет, — ответил он.
Без борьбы он не собирался сдаваться. Не на первом же допросе.
— Вам вменяется, что три дня назад, примерно в 23:30, вы напали на мужчину в поезде линии U9 и нанесли ему телесные повреждения. Вы не обязаны давать показания по этому поводу. Хотите что-нибудь сказать?
«Не может быть», — пронеслось у Руфуса в голове, и его пульс резко замедлился.
Напряжение мгновенно спало, дыхание выровнялось, и его до этого лишь изображённая расслабленность незаметно для полицейских стала настоящей.
— Я ничего не скажу, — ответил он, стараясь не выдать облегчения.
— Потерпевший сегодня вечером в поезде линии U9 опознал вас как предполагаемого преступника и сообщил нам прямо из поезда. Он утверждает, что узнал вас, — пояснил Раквиц и внимательно посмотрел на лицо Руфуса. — А что это у вас за травмы, господин Вайрих?
Руфус оказался в затруднительном положении. Конечно, он мог и дальше всё отрицать или отказаться от показаний. Но это могло привести к тому, что полиция начнёт расследование. Вполне возможно, что обыскали бы его берлинскую квартиру. Могли бы обнаружить и свежие повреждения на его фургоне. Как он сможет это объяснить, не запутавшись в противоречиях? И было ещё кое-что куда важнее: он ни в коем случае не мог допустить проверок в старом доме, доставшемся ему от бабушки.
Руфус был, пожалуй, последним человеком, которому стоило вступать в конфликт с полицией.
— Ладно, — сказал он, решив сотрудничать, чтобы избежать худшего. — Я, наверное, перегнул палку. Этот мужчина напал на женщину — ну я и врезал ему.
Раквиц удовлетворённо кивнул.
— Хорошо. Тогда зафиксируем ваши показания. Ваши данные у нас уже есть. В остальном на вас ничего не числится. После процедуры можете идти.
Руфус насторожился.
— Какой процедуры?
Раквиц спокойно объяснил:
— В отношении вас проведут стандартную процедуру установления личности. Мы сделаем фотографии для картотеки, снимем отпечатки пальцев и ладоней. Кроме того, возьмём у вас кровь.
По выражению лица Руфуса было видно, что эта новость ему совсем не по душе. Раквиц привык к такой реакции: особенно люди, совершившие лишь незначительные правонарушения, воспринимают эту процедуру так, будто с ними обращаются как с опасными преступниками.
— Да не волнуйтесь вы так, — добавил он с дружелюбной улыбкой. — Вы же не убийца.
Самые свежие детективы и триллеры — на торрент-трекере «NoNaMe Club»
ГЛАВА 31
— Он не у вас? Отсюда он, во всяком случае, ушёл вовремя — я слышала, — сказала Рут Бахман, хозяйка квартиры Руфуса.
Это была приветливая пожилая женщина, вежливая и воспитанная в те времена, когда хорошие манеры ещё имели значение. Её белые волосы были слегка подкрашены в светлый оттенок, и для своего возраста она держалась удивительно бодро.
Мадам всё ещё беспокоилась: Руфус не появился в театре даже после представления и не выходил на связь. Сразу после того, как опустился занавес, она позвонила его хозяйке. Мадам знала Рут Бахман много лет — у неё не раз снимали жильё артисты из её труппы.
— Вам ничего странного не показалось? Он не вёл себя иначе, чем обычно? — спросила она.
— Я с ним почти не общаюсь. «Доброе утро», «добрый вечер» — и всё. Он очень тихий, я не хочу его тревожить.
— Не могли бы вы посмотреть, все ли его вещи на месте? Он уже несколько дней ведёт себя странно.
Рут Бахман задумалась. Она уважала личное пространство жильцов и не чувствовала себя вправе заходить в его квартиру. Ей вовсе не хотелось, чтобы о ней говорили как об одной из тех любопытных старух, которые подглядывают за своими постояльцами. Но она знала Мадам достаточно хорошо, чтобы понять: та действительно переживает.
— Хорошо, я только загляну, — наконец решилась она. — Подождите немного, я скоро перезвоню.
Запасной ключ от квартиры в полуподвале висел на крючке прямо у её двери. Она ещё раз задумалась, затем взяла его и осторожно направилась вниз. Уже стемнело, и света в коридоре было маловато для её глаз.
— Господин Руфус? Вы дома? — негромко позвала она через дверь, стараясь не потревожить других жильцов.
Ответа не было. Она вставила ключ в замок и осторожно открыла дверь.
Всё выглядело как обычно. Её постоялец держал комнату в образцовом порядке, что было далеко не само собой разумеющимся. Рут Бахман ещё раз тихо окликнула его, но снова без ответа. Она уже собиралась уйти, как вспомнила просьбу Мадам проверить его вещи. Тогда она прошла по комнате, пытаясь заметить что-нибудь из того, что он обычно брал с собой в Mes Amis. Но ничего необычного не обнаружила.
Она уже собиралась выйти, пока никто не заметил, что она вообще сюда заходила, как её взгляд скользнул по лежащему на столе рукописному письму. Рут Бахман остановилась. Она не раз слышала о людях, которые оставляют прощальные записки, прежде чем исчезнуть или даже покончить с собой. Руфус был замкнутым, странным человеком, и тревога Мадам только
