Однажды в Гарлеме - Колсон Уайтхед
Триста шестой маршрут Саут ферри, курсировавший на линии ИРТ между станциями «Саут-ферри» и «Ван Кортленд-242 улица» протяженностью четырнадцать миль, должен был прибыть на станцию «Пятидесятая улица» в три часа тридцать шесть минут пополудни, но задержался: дежурный сообщил, что по путям на Геральд-сквер кто-то плетется. Расследование выяснило, что на рельсы забрел енот. Такое порой бывает, свернул не туда. Поезд со скрежетом затормозил на «Пятидесятой улице» в три сорок пять, с опозданием на девять минут. Выход со станции на Сорок девятую улицу был удобный и популярный. Поезд собирает разные типы людей, станция освобождает их из плена. Мужчины и женщины выходили из вагонов, толкали турникеты и поднимались по лестнице, чтобы влиться в безумный поток Бродвея.
Карни бежал, пользуясь этим течением. Бежал так, будто Фредди стащил комиксы со стойки в магазинчике Мейсона и сам старина Мейсон гнался за ними с мачете по Ленокс; бежал так, будто они с двоюродным братом бросили пригоршню петард в алюминиевые мусорные баки у дома № 134 на Западной Сто двадцать девятой и переполошили всю округу. Бежал как мальчишка, уверенный в том, что весь взрослый мир со всей его взрослой силой излупцует его до беспамятства. Были машины и люди. Он танцевал, бросался, летел, вилял меж дурно одетых торговцев и прихрамывающих матрон, пролезал среди плетущихся простаков и стремительных умников, точно кусок целлулоида меж катушек гигантского кинопроектора, утраченная пленка фильма категории «Б».
От Эда Бенча и мистера Ллойда он оторвался за два квартала — в конце концов, он-то не бог скорости — и пробежал еще десять, пускай и не так быстро, где-то сбивался на шаг, подрастерял форму. Очередную часть Линкольн-центра достроили, и южный вход на станцию «Шестьдесят шестая улица» вновь заработал.
Вот так он лишился колье. Да, даже если в твоей голове роятся безумные мысли, рядом с тобой в вагоне метро будут сидеть люди, как будто ты нормальный. В поезде Карни чувствовал себя в безопасности — до самого Гарлема, пока не добрался до магазина и не увидел Перчика.
* * *
Перчик в последнее время был сам не свой. Возможно, отчасти из-за того, что во время ограбления Бентона его пырнули ножом в живот. А ведь так хорошо начиналось. Заурядный налет, автоприцеп с пальто, сонный воскресный вечер. На дело его позвал Дутси Белл. В прежние времена Дутси Белл был налетчик первого сорта. Проворный, его угрожающий голос держал в узде фраеров. Но потом присел на иглу и лечился исключительно Библией. Нет, немного Иисуса некоторым не помешает, но тот, кто вещает: «И как хотите, чтобы с вами поступали люди, так и вы поступайте с ними» — паршивый подельник в гоп-стопе. Дутси уверил Перчика, будто связал водителя. Перо вошло глубоко.
Неделя в больнице, в отделении все еле ползают. Народ поступает, выписывается. На следующий день после того, как Перчик вернулся в квартиру на Сто сорок четвертой, там вышел из строя бойлер. Хозяин неделю кормил его обещаниями, пока Перчик не пригрозил ему. Непростая пора, в которую осознаешь: ты устроил жизнь таким образом, что ни у кого на тебя ничего нет, но это значит, что и для тебя тоже ни у кого ничего нет — ни помощи, ни доброго слова. У Перчика появилась уйма времени поразмыслить об этом, и он заключил, что не стал бы ничего менять в том, как жил, но вообще-то впредь он вправе изменить свою жизнь, если считает нужным.
Брюхо донимало его сильнее, чем он готов был признать. Он не мог работать. Первое дельце, которое ему перепало, — ограбление кассы стеклозавода в Нью-Брансуике, там лежала зарплата рабочих. Подельником Кэл Джеймс, у его подружки на этом заводе работал двоюродный брат и знал, когда и чего. После получаса в дозоре возле завода — выяснить график охранников — Перчика так скрутило, что он вырубился в машине. Каким-то чудом вернулся в Нью-Йорк и неделю провалялся в кровати. Извини, Кэл. После этого Перчик уже ни на что не подписывался. Внутренний голос твердил: «Ты уверен, что тебе это нужно?» Этот голос здравого смысла не раз спасал его шкуру. Перчик ничего не мог с собой поделать.
Он подолгу сидел в «Донеголе». Раньше, бывало, зайдешь, а там приятные всё люди или как минимум подельники — словом, что-то общее у них было. Теперь непонятно, куда все подевались. Кто в тюрьме, кто в могиле, это ясно, но кроме того? Отошедшим от дел пожилым медвежатникам, жуликам и грабителям пенсию не дают. Обводя взглядом бар, Перчик понимал, что здесь сплошь бывшие урки — слишком старые, чтобы дальше играть в эти игры, после десяти лет в тюряге башка не варит, а может, такие невезучие, что никто не хочет иметь с ними дело. Все эти ребята, и с ними он. Вот почему он так обрадовался в тот день, когда в бар зашел Карни. Порой в его чертах мелькало что-то от Большого Майка, в том, как он смотрел, как хмурил лоб, — точно к Перчику вернулся старый друг.
Как-то вечером они сидели в «Донеголе», Перчик и Майк, и Перчик делился с ним мыслями о природе вселенной.
— Знаешь, в чем твоя беда? — спросил Майк.
— Нет, скажи мне, — ответил Перчик.
— Ты никого не любишь, — произнес Майк.
Я много кого люблю, ответил Перчик, я просто людей не люблю. Он любил Большого Майка. Но сходство между отцом и сыном моментально рассеивалось, едва торговец мебелью открывал пасть, — и все равно было приятно хоть мельком взглянуть на старого друга. Перчик согласится поработать на Карни, даже если тот не примет
