Дядюшка Эбнер, мастер отгадывания загадок - Мелвилл Дэвиссон Пост
– Гоул, – сказал Эбнер, – вы наверняка увидите всех, кого можно увидеть в аду!
По поведению дяди я понял, что дело движется к развязке. Он схватил завещание и конверт, которые Гоул вынул из своего секретера, и протянул горбуну.
– Вы сказали, что завещание и конверт были подписаны в одно и то же время. Смотрите! Конверт подписала спокойная и уверенная рука, но рука, написавшая завещание, дрожала. Посмотрите, как дергаются и пляшут буквы! Я объясню, почему. Вы сохранили конверт от какого-то старого письма, но завещание было написано в этом доме – написано в страхе! – и в то самое утро, когда умер ваш брат… Слушайте: когда Элнатан Стоун отошел от кровати вашего брата, Гоул, он споткнулся об угол ковра. Нижняя сторона ковра была испачкана чернилами в том месте, где разбилась бутылка. Я дотронулся до ковра пальцем, и ковер все еще был мокрым.
Горбун начал выть и рычать, как загнанный в угол зверь. Я в ужасе укрылся с головой дядиным пальто. Крики Гоула разносились по пустому дому, адским крещендо сливаясь с голосами ветра, им аккомпанировал мокрый снег, резко бьющий по оконным стеклам, стаккато расшатанной черепицы и свист дымохода – словно пальцы дьявола извлекали звуки из диковинных инструментов.
Все это время Эбнер стоял, глядя на горбуна сверху вниз – неумолимая, мстительная Немезида – и глубокий голос дяди не изменился ни на йоту:
– Но мы и без чернильного пятна знали, что вы убили своего брата! Мы поняли это, когда стояли у его кровати. «Посмотрите на кровавый отпечаток ладони», – сказал Руфус. Мы посмотрели… И поняли, что отпечаток оставлен не рукой Еноха. А знаете, как мы это поняли, Гоул? Я вам объясню… Кровавый отпечаток на правой руке вашего брата был отпечатком правой руки!
Гоул подписал бумагу, и на рассвете мы уехали. Дядя взял с горбуна обещание, что он в тот же день явится к нотариусу и подтвердит свою подпись, но он не явился – ни в тот день, ни в последующие. Когда же Эбнер отправился за ним, он увидел, что Гоул раскачивается в петле на своем вязе.
3. Ангел господень
Я сразу подумал, что мой отец сильно рискует, но кто-то же должен был отправиться в путь, а меня заподозрили бы в последнюю очередь. То была дикая местность – никаких банков, а нам требовалось заплатить за скот, значит, кому-то предстояло отвезти деньги. За моим отцом и дядей всегда следили. Думаю, отец принял правильное решение.
– Эбнер, – сказал он, – я собираюсь послать Мартина. Никому и в голову не придет, что мы доверим такие деньги ребенку.
Мой дядя барабанил пальцами по столу и притоптывал. Он был холостяком, суровым и молчаливым. Но он умел говорить… И, когда он начинал говорить, его приходилось слушать до последнего слова, и за каждое свое слово он отвечал.
– Если Мартина перехватят, – продолжал мой отец, – мы только потеряем деньги, но если перехватят тебя, без покойника не обойтись.
Я понял, что отец имеет в виду. Он имел в виду, что никто не сможет отобрать деньги у Эбнера, если только не пристрелит его.
Тут я должен сказать еще несколько слов о моем дяде Эбнере. Он был одним из тех суровых, глубоко религиозных людей, которых породила Реформация. Он всегда носил в кармане библию и читал ее при каждом удобном случае. Однажды толпа в таверне Роя попыталась посмеяться над ним, когда он достал эту книгу и сел у камина, но насмешки кончились очень быстро. По завершении драки Эбнер заплатил Рою восемнадцать серебряных долларов за сломанные стулья и стол – и остался единственным человеком в таверне, который сумел уехать верхом. Эбнер принадлежал к воинствующей церкви, и его бог был богом войны.
Вот так отец и дядя и порешили отправить с деньгами меня. Зеленые бумажки упаковали, завернули в газету, положили в пару седельных сумок, и я отправился в путь. Мне тогда было лет девять и все было не так плохо, как вы, возможно, решили. В девять лет я мог целый день скакать верхом почти на любой лошади. Я был крепок, как кожаный ремень, и хорошо знал места, в которые направлялся, так что не стоит представлять себе маленького мальчика, катающего обруч в парке.
Стояла ранняя осень. Ночью глинистые дороги подмерзли, к полудню оттаяли и их развезло. Мне предстояло остановиться в таверне Роя, к югу от реки, и продолжить путь утром.
Время от времени мне встречался какой-нибудь погонщик скота, но никто не догонял меня почти до захода солнца, когда позади раздался конский топот. Я узнал всадника – скотовода по имени Дикс. Когда-то он занимался перегоном скота, но ему очень не везло. Его партнер, Алкир, скрылся с крупной суммой денег, авансом выплаченной скотоводами. Это разорило Дикса; ему пришлось отдать скотоводам свою землю, которой было не так уж много. После он перебрался через горы к дальней родне, собрал довольно крупную сумму денег и купил большой участок пастбищной земли. Но иностранные истцы подали на него в суд из-за каких-то старых прав на эту землю, и он потерял весь участок и деньги, которые за него заплатил. Он женился на нашей дальней родственнице и жил на ее землях, примыкавших к владениям моего дяди Эбнера.
Дикс, казалось, удивился, увидев меня на дороге.
– О, это ты, Мартин, – сказал он. – Я думал, на север поедет Эбнер.
В девять лет человек уже неплохо соображает, и я знал, что никому не надо рассказывать о своих планах.
– Отец хочет, чтобы в этом месяце скот за рекой перегнали на новое пастбище, – непринужденно ответил я. – И я еду, чтобы передать его распоряжения пастухам.
Дикс оглядел меня с ног до головы и постучал костяшками пальцев по седельным сумкам.
– У тебя много багажа, мой мальчик.
Я со смехом пояснил:
– Фураж для лошадей. Вы же знаете моего отца! В обеденное время лошадь обязательно нужно накормить, но человек может и подождать.
Мне никогда не нравился Дикс с его нерешительными, извиняющимися манерами и хитрым лицом, но в дороге радуешься любой компании, и мы разговорились о пустяках. Дикс сказал, что направляется в Тен-Майл-Кантри; после я всегда думал, что именно туда он и собирался.
Примерно в миле от таверны дорога сворачивала на юг.
Чуть позже мимо нас галопом промчался погонщик Маркс, который жил за владениями дяди Эбнера, – он скакал изо всех сил, чтобы успеть домой до наступления ночи. Маркс окликнул нас, но не остановился.
