Лондонский матч - Лен Дейтон
Я не думал так о Брете Ранселере, который как личность был полной противоположностью. Брет не был профессионалом с тяжелым взглядом, как у Штиннеса. Брет никогда не смог бы работать полевым агентом, и не только потому, что у него был плохой немецкий, а просто из-за того, что он не смог бы вынести лишения и дискомфорт. И еще Брет не смог бы стать полевым агентом по той причине, из-за которой не преуспели многие американцы: он любил быть на виду. Брет был стадным животным, которое жаждало, чтобы его замечали. Стремление не бросаться в глаза, воспитываемое в европейском, еще не так давно феодальном обществе, не свойственно американцам.
Похоже, у Брета с тех пор, как его оставила жена, было бесконечное число женщин, но его способность очаровывать была понятна даже для тех, кому это недоступно. Несмотря на свой возраст, он был физически привлекателен, щедр в трате денег и вращался в хорошем обществе. Он любил хорошую еду и вино, музыку и кино. И он делал все те вещи, которые богатые люди всегда знают, как делать: он умел ходить на лыжах и стрелять, ходить под парусом и ездить верхом и получать столик в переполненных ресторанах. Я понимал разницу между мной и Бретом, восхищался его упорством и другими качествами, тем более что при всем этом он не был бессердечным аппаратчиком. В известные моменты он мог быть неформальным и доступным, в отличие от многих членов высшего руководства. Но главное достоинство Брета состояло в его уникальном, американском таланте гибкости, стремлении сделать работу, чего бы это ни стоило. Это вызывало доверие к нему, и все-таки наступил момент, когда у меня возникли смутные сомнения в его лояльности.
У Брета Ранселера был выдающийся вперед подбородок и все необходимые для героя фильмов черты лица. Как и большинство американцев, Брет был сконцентрирован на своем весе и здоровье, а его одежда была такой, что все английские коллеги считали ее неприемлемо иностранной. Все высшее руководство лондонского Центра, кончившее в свое время привилегированные школы, тратило массу денег на дорогие костюмы, рубашки ручной работы и ботинки с Джермин-стрит, но они носили все это с показной небрежностью, которая была неотъемлемой частью их снобизма. Настоящему англичанину тут и не надо стараться, это просто часть его существа. А вот Брет Ранселер старался. Но Брет принадлежал к семье, генеалогия которой восходила до самой войны за независимость, и – что еще более важно – у него были деньги, много денег. А при любой разновидности снобизма деньги все-таки были козырной картой, если, конечно, уметь ее разыграть.
Когда я пришел, Брет уже сидел у себя в офисе. Он всегда начинал работу очень рано, это была еще одна американская черта. Его ранние приезды на работу и точность в проведении совещаний вызывали всеобщее восхищение, но я не сказал бы, что он положил начало новой традиции. В это утро была назначена встреча со мной, Дики Крайером, человеком генерального директора – ГД – Морганом и Бретом Ранселером в его офисе. Но когда я прибыл вовремя, благодаря немецкому воспитанию, делающему людей неестественно пунктуальными, Моргана еще не было, а Дики вообще еще не появлялся в своем офисе, и я оказался с Бретом наедине.
Офис Брета Ранселера помещался на верхнем этаже здания. Сидя за столом, можно было видеть ту часть Лондона, где находятся парки: Сент-Джеймс, Грин-парк, сады Букингемского дворца и Гайд-парк. Все они вытянулись в линию, образуя длинный зеленый ковер. Летом это был изумительный вид. Но даже сейчас, зимой, когда все затянуто дымом из печных труб и ветви деревьев голы, смотреть на все это было куда приятнее, чем на стеллажи моего кабинета, забитые папками с делами.
Брет работал. Он сидел за столом, читал бумаги, стараясь сделать так, чтобы весь остальной мир признал их значение. Его пиджак от костюма с торчащим из нагрудного кармана накрахмаленным льняным платочком был аккуратно повешен на спинку стула, и было похоже, что он специально для этого и держал в офисе стул. На Врете был серый галстук и рубашка с монограммой, расположенной так, что ее было видно даже при застегнутом жилете. Жилет, конечно, был расстегнут и рукава рубашки закатаны.
Его офис был отделан по его собственному вкусу – это было одной из привилегий для лиц, принадлежащих к высшему руководству. Я помню, какая возникла суматоха, когда Брет пригласил к себе декоратора. Много всяких возражений тотчас возникло у службы внутренней безопасности, которой представилось, что придут большие бригады людей в белых халатах с отбойными молотками, подмостками и ведрами краски. А на самом деле появился один вежливый бородатый мужчина в куртке из хлопчатобумажной материи и в рубашке с цветочками. Впрочем, чтобы провести его через пост у входа, тоже потребовалось немало времени.
Но результат был налицо. Центром кабинета стал огромный письменный стол, специально заказанный в Дании и отделанный хромом, черной кожей и стеклом. На полу лежал серый палас, а стены тоже были окрашены в серый цвет, но двух оттенков. Для посетителей стоял длинный мягкий диван, а для самого Брета кресло, отделанное так же, как и стол, на нем он мог поворачиваться и качаться. Теоретически считалось, что всю недостающую цветовую гамму создаст одежда посетителей. И пока весь в пестром дизайнер работал в кабинете, эта теория полностью оправдывалась. Но Брет был монохромной фигурой и смешивался с красками декора, как хамелеон, хотя настоящий хамелеон принимает окраску окружающей среды только тогда, когда напуган.
– Я хочу поговорить о Штиннесе, – объявил он, когда я вошел к нему в кабинет.
– Слышал, они хотят повесить его на вас! – сказал я.
Он улыбнулся в ответ на эту попытку продемонстрировать осведомленность.
– Никто не повесит его на меня, старина. Я просто хочу завершить все это дело с допросами Штиннеса.
– Ну, это было бы прекрасно, – сказал я, посмотрев на часы. – Я что, пришел слишком рано?
Мы оба понимали, что я говорю это с целью навредить Дики Крайеру и Моргану. Но он подхватил мои слова:
– Остальные опаздывают. Они всегда опаздывают, черт побери!
– Начнем? – спросил я. – Или я пойду выпить чашку кофе?
– Оставайтесь на месте, вы, умник. Если вы уж так сильно хотите кофе, я распоряжусь, и вам подадут сюда.
Он нажал кнопку на белом телефоне и сказал что-то, глядя в дальний угол кабинета отсутствующим
