Люблю, мама - Илиана Ксандер
Спорить с ней бессмысленно. Когда она впервые вернулась в бунгало из города, сразу после рождения Маккензи, то привезла книги из библиотеки. И показала мне статьи, где говорилось о необратимых повреждениях мозга в результате осложнений при родах. Теперь ее слова вспыхивают у меня в голове ослепительными алыми молниями. Я и так преступник, потому что пособничал ей. Преступник, потому что солгал, кто она такая, когда мы заполняли данные для свидетельства о рождении. Потому что был с ней в банке, когда она клала деньги на счет Лиззи – теперь уже свой.
– Она же овощ, Бен. Это уже не Лиззи. Больше нет. Кому-то придется занять ее место, чтобы позаботиться о ребенке. – Тоня кивает на Маккензи на заднем сиденье, впервые за всю поездку упоминая о ней. – Если не хочешь сесть в тюрьму, а собираешься зажить счастливой жизнью, которой достоин – мы оба достойны, – то будь уже мужчиной! – восклицает Тоня и отворачивается, глядя в окно. – Она должна исчезнуть.
От бессилия мне хочется кричать. Когда я вижу указатель с сарганом и сворачиваю на проселок, ведущий к бунгало, страх наваливается на меня с такой силой, что сердце едва не выскакивает из груди.
Когда машина въезжает на лужайку перед бунгало, я почти уверен, что у меня паническая атака. Я чувствовал нечто подобное все последние дни, и тревога не отпускает, даже когда я достаю люльку с Маккензи с заднего сиденья и мы с Тоней поднимаемся на крыльцо.
Стоит мне зайти в дом, и к горлу подкатывает тошнота. Очень скоро здесь совершится новое преступление, а я не знаю, как этому помешать, и не знаю, переживу ли его, но точно знаю, что Тоня – да.
Когда мы оказываемся на кухне, я сразу замечаю незнакомый клочок бумаги на столе.
– Этого здесь не было! – говорю, ставя люльку на пол и подходя взять клочок.
Там полная чушь, разрозненные слова и фразы. Я разбираю несколько предложений, но это скорее цитаты из какого-то фэнтези.
– Что такое? – бормочу себе под нос.
– Бен! – зовет меня из гостиной Тоня.
Когда я вхожу, она читает другой клочок; на диване лежат еще два, и один – на деревянном журнальном столике.
Откуда они взялись? К нам что, кто-то вломился?
Тоня поднимает на меня глаза. Они горят восторгом, как в тот момент, когда она прочитала первую рукопись Лиззи.
– Кое-кто у нас приходит в себя, – говорит Тоня с усмешкой. Но она не злится. Нет, она… восхищена. – Идет к спальне и распахивает дверь. – С ума сойти…
Делаю шаг к ней – и, ошеломленный, оглядываю комнату.
Повсюду валяются клочья бумаги. Книги сняты с полок, из них вырваны страницы, пустые места исписаны и исчерканы вручную. Лиззи сидит на постели, корябая что-то на очередном обрывке.
– Она потеряла рассудок. Окончательно, – шепчу я.
При этом зрелище мое сердце сжимается, а потом быстро стучит в панике, когда Тоня подбирает с пола еще один клочок.
– Кажется, она по памяти записывает свою фэнтези-сказку, которую когда-то начинала. Вот только… – Она хмурит брови. – Тут сплошные ужасы, Бен. Да, похоже, она потеряла разум.
Перепутанный, я стараюсь не встречаться с Тоней глазами. Похоже, теперь у Лиззи точно нет шансов.
У меня подкашиваются колени. Хочется немедленно сбежать; я не готов к тому, что будет дальше. Не хочу знать, какой жуткий план Тоня вынашивает для Лиззи.
Вот только когда я поднимаю на нее взгляд, Тоня улыбается. Одну за другой она подбирает бумажки и тщательно прочитывает каждую.
– А знаешь что? Это хорошо, – бормочет она.
Брови у меня ползут вверх.
– Ч-что?
– Очень хорошо! – восклицает Тоня громче. – Оказывается, она не так уж и бесполезна. – Поворачивается к Лиззи и гладит ту по волосам. – Знаешь, Тоня, это очень, очень хорошо, – повторяет она.
Тоня?
Лиззи не отвечает.
Меня снова начинает мутить. Она называет Лиззи Тоней. Так не должно быть.
– Просто прекрасно, – продолжает Тоня. – Сможешь написать больше? Гораздо, гораздо больше? – Она треплет Лиззи по голове, слово щенка. – Хорошая девочка! Я привезу тебе еще бумаги и всего прочего… Это великолепно!
Тоня переводит глаза на меня. Я сразу вижу: она что-то задумала. Еще никогда мне не становилось так муторно от осознания, что ее план включает нас обоих и распространяется на много лет вперед. По крайней мере, от ее следующих слов я испытываю некоторое облегчение.
– Бен, похоже, у нас тут курица, несущая золотые яйца. – Тоня улыбается. – Думаю, имеет смысл подержать ее еще.
Часть III
Сейчас
46
Маккензи
Прошлое моих родителей, как раковая опухоль, разъедает меня изнутри и отравляет мои мысли.
Дайан Джейкобсон предлагает нам остаться ночевать у нее дома. Мы никак не можем наговориться. Открытий слишком много – про мою мать, про них двоих, – и они слишком шокирующие.
Мы обсуждаем, что могло случиться двадцать один год назад. Я показываю Дайан мамины письма.
– Что вы можете сделать? – спрашивает та, прочитав их. – Кто поверит, что женщина, которая тебя вырастила, на самом деле не Элизабет Данн? То, что они сделали с Лиззи, недоказуемо.
– Все так запутанно… – раз за разом повторяет ЭйДжей.
Мы уже собираемся ложиться в гостевой комнате Дайан, когда она зовет меня выйти в коридор.
– Насчет того пожара в сарае. – Вид у нее смущенный, будто она сожалеет о том, что рассказала, но собирается рассказать еще кое-что.
За прошедший день я пришла к выводу, что Дайан знает куда больше, чем открыла нам.
– Я тогда дежурила в ночную смену, – говорит она. – Видела, как около полуночи Лиззи прокралась обратно в приют, дрожа как осиновый лист и озираясь, будто за ней гонятся. Но я была уверена, что она никому не причинила зла. Лиззи не смогла бы. Тоня – другое дело. От нее были сплошные неприятности. Нутро у нее было гнилое. Сейчас таких называют по-модному – социопат. Она не отличала добра от зла. Вот так.
Не знаю, хочу ли больше узнать о Тоне. Мне уже понятно, какая она была. При мысли, что эта женщина вырастила меня, внутри все переворачивается.
– Примерно через час после Лиззи, – продолжает Дайан, – я увидела, как Тоня пробралась в дом со стороны сарая. Она-то точно ничего не боялась. Скользкая была как угорь. Отлично понимала, что делает. Когда нашли тех трех ребят, я сразу поняла, что обе девчонки как-то замешаны. Но не могла донести на Тоню, не подставив Лиззи,
