Метод исключения - Дональд Уэстлейк
Так что через час я снова позвонил по последнему номеру, и на этот раз девочка-подросток спокойно сообщила, что найти адвоката в воскресенье сложно. Я сказал, что понимаю, и она пообещала, что со мной свяжутся. Успокоившись, я повесил трубку.
В двенадцать пятнадцать раздался звонок. Мы с Марджори к тому времени были в подвешенном состоянии: не знали, что делать, кому звонить, как получить помощь и запустить процесс. Мы оба бродили по дому, как голодные львы. Но телефон действительно зазвонил в двенадцать пятнадцать, и на проводе был пожилой мужчина, который говорил невнятно. Я подумал, что он, вероятно, пьян.
– Я поговорил с судьей, – сказал он. – Есть ли у вас что-нибудь, что можно предоставить в качестве залога?
– Дом, – сказал я.
– Принесите свидетельство о собственности, – велел он, – договор ипотеки, любые бумаги, которые сможете найти. Я понимаю, в воскресенье это сложно…
– Что-нибудь найду, – пообещал я.
– Встретимся в здании суда, – сказал он. – Меня зовут Поркьюли. На мне будет бордовый костюм.
Бордовый костюм? Он говорит невнятно, словно пьян, на нем будет бордовый костюм, и это – адвокат моего сына.
С другой стороны, он уже поговорил с судьей, и из его слов было ясно, что назначат залог, – хорошо.
В моей картотеке есть папка с надписью «ДОМ», и я просто взял ее с собой вместе со свидетельством о рождении Билли и нашими с Марджори паспортами. Я не хотел оказаться без нужной бумажки.
Когда мы наконец прибыли в суд, все произошло очень быстро. Сначала мы встретились с Поркьюли, который оказался гораздо старше, чем звучал по телефону, лет семидесяти как минимум, и по опущенному веку и обвисшей щеке я заподозрил, что он перенес один или несколько инсультов, из-за чего и говорил как пьяный. На нем и правда был ужасный бордовый костюм в тонкую полоску. Тем не менее хоть Поркьюли и выглядел как развалина, но развалина некогда хорошего адвоката. И того, что осталось, было достаточно для текущей задачи: вытащить Билли, вырвать из их лап, вернуть домой к матери и отцу, где ему и место.
Все это было похоже на посещение чужой церкви. Ты смотришь на других прихожан, делаешь то, что делают они, участвуешь в ритуале как можешь, не понимая ни единой детали, но помня, что они относятся к этому серьезно. Они верят в это.
Как ни странно, когда мы наконец увидели Билли в озаренном солнцем зале суда со светлыми кленовыми скамьями и «алтарем», он выглядел лучше, чем вчера вечером. Я знаю, что это возвышение не называют алтарем – то место, где судья и его служки совершают таинства, – но это именно он.
Сначала Билли не было. Поркьюли подвел нас к скамье в передней части зала, чтобы мы подождали, а затем вышел через боковую дверь со всеми нашими документами. Через некоторое время он вернулся, ободряюще кивнул нам и сел за стол адвокатов, рядом с другими столь же непримечательными служащими.
Затем ввели Билли – небритого, помятого, изможденного, но выглядящего менее разбитым и менее растерянным. Я наблюдал за ним, пока его направляли к месту, видел, как он пытался осматривать зал, не поворачивая головы, видел, как он заметил нас. Тогда я ободряюще улыбнулся, и он ответил мне – но быстро и испуганно.
Ритуал в основном велся на английском, но, казалось, не имел особого смысла. Все было в церковном духе. Поркьюли и Билли ненадолго встали перед судьей, словно пара на венчании. Судья, недовольный лысый мужчина, чья голова казалась слишком тяжелой, чтобы он мог держать ее прямо, слушал, говорил, смотрел документы и передавал их секретарю за маленьким столиком справа от себя.
Затем подозвали нас с Марджори. Марджори немного всплакнула, как и Билли, что порадовало судью, который передал сына под нашу опеку и даже совершил ритуал с ударом молотка по деревянной колодке. Религиозно до мозга костей.
Конечно, на этом мы еще не закончили. За боковым столиком мне пришлось подписать кучу форм, и в какой-то момент я даже поднял руку и принес присягу – не уверен зачем.
В тот момент Билли уже не было с нами, но Поркьюли оставался рядом. Он, казалось, знал большинство служащих, включая судью. Я бы сказал, что они все его любили и были рады видеть, но не воспринимали всерьез. Кажется, он об этом знал, но ему было все равно: лишь бы продолжать играть в игру.
Полагаю, на самом деле он живет ради воскресений, когда адвокатов трудно найти.
Когда нас отпустили, Поркьюли пожал руку Марджори, а затем мне, сказал, по какому коридору идти, чтобы забрать сына – «Вам нужно будет показать эту бумагу», – и пообещал связаться с нами по поводу даты суда. Затем он ушел, неся новехонький коричневый портфель, который ему на Рождество подарил какой-нибудь гордый внук, а мы направились по коридору к бесстрастному мужчине в коричневой форме, который с презрением посмотрел на нашу бумажку, ушел и некоторое время спустя вернулся, чтобы с тем же презрением вручить нам сына.
Билли молчал всю дорогу, смущенный, пристыженный и напуганный. Мы проехали примерно половину пути в тишине, а потом я сказал:
– Билли, я не удивлюсь, если полиция скоро нагрянет с обыском.
Он сидел на заднем сиденье, Марджори – рядом со мной впереди. Его испуганные глаза уставились на мое отражение в зеркале заднего вида.
– Обыск? Зачем?
– Им хочется закрыть предыдущие ограбления, – сказал я. – Найти доказательства того, что ты уже залезал в магазин раньше.
Теперь он стал выглядеть по-настоящему испуганным. Он потер лоб костяшками пальцев и сказал:
– Пап. Пап, я… послушай…
– Все в порядке. – Я не хотел одобрять и поощрять, но он должен был знать о сложившейся ситуации. – Все в порядке.
– Пап, нет, послушай…
Он все еще ничего не понимал, так что Марджори повернулась на пассажирском сиденье и сказала:
– Билли, обо всем позаботились. Твой отец все уладил.
Тогда он наконец догадался, и взгляд, брошенный на меня, был полон смирения и стыда.
– Прости, мне правда жаль. Это было так глупо, я больше никогда не сделаю ничего подобного, клянусь.
Марджори кивнула:
– Конечно нет. Каждый имеет право на ошибку, Билли, все в порядке. Это больше не повторится.
– Я знаю, что вы не можете позволить себе… – начал он и, замолчав, отвернулся к окну и заплакал.
