Метод исключения - Дональд Уэстлейк

– Дорогая, но что я могу…

– Я хочу, чтобы мы пошли к психологу, – говорит она с той внезапной деловитостью, с которой произносят давно обдуманное.

Я тотчас отвергаю это по тысяче причин. Начинаю с самой объяснимой:

– Марджори, мы не можем себе позволить…

– Можем, – говорит она, – если это важно. А это важно.

– Дорогая, это не продлится вечно, – говорю я. – Я найду другую работу, моргнуть не успеешь, хорошую работу, и…

– Будет слишком поздно, Бёрк. – Ее глаза больше и ярче, чем я когда-либо видел. Она так серьезна и так встревожена. – Мы отрываемся друг от друга сейчас, – говорит она. – Это длится слишком долго. Бёрк, я люблю тебя и хочу, чтобы наш брак выстоял.

– Он выстоит. Мы любим друг друга, мы сильны в…

– Мы недостаточно сильны, – перебивает она. – Я недостаточно сильна. Это изматывает меня, перемалывает, делает несчастной, доводит до отчаяния, я чувствую себя как… как сурок в гуманной ловушке!

Вот это образ. Должно быть, она думала обо всем этом довольно долго, а я даже не замечал. Она была несчастна, но сдерживалась, пыталась быть храброй и тихой, хотела переждать – а я не замечал. Я должен был, но оказался отвлечен другим, сосредоточен на другом.

Если бы я только мог рассказать ей обо всем. Рассказать, что я делаю, как забочусь о будущем. Но я не могу, не смею. Она не поймет, она просто не сможет понять. И если бы она узнала, что я делаю, что уже сделал, что собираюсь сделать, она бы никогда больше не смогла смотреть на меня так же, как сейчас. Я внезапно понимаю это – в эту минуту, сидя в гостиной, глядя на нее. Мы оба в халатах, укрыты листами «Нью-Йорк Таймс», как бомжи в парке. Я никогда не смогу рассказать ей, что сделал и что делаю, чтобы спасти наш брак, спасти наши жизни, спасти нас.

Я говорю:

– Дорогая, я знаю, что ты чувствуешь, правда. И ты знаешь, что я испытываю то же разочарование, мне приходится справляться с ним каждую секунду каждого…

– Я не могу этого вынести, – говорит она. – Я не такая сильная, как ты, Бёрк, никогда не была. Я не могу справляться с этой ужасной ситуацией так же хорошо, как ты. Я не могу просто… просто лечь на дно и ждать.

– Но больше ничего не остается, – говорю я. – В этом вся загвоздка, дорогая, ничего не поделаешь. Нам обоим нужно лечь и ждать. Но поверь мне. Пожалуйста. У меня есть предчувствие, просто предчувствие, что это продлится не так уж долго. Летом мы…

– Бёрк, нам нужна помощь психолога!

Как она смотрит на меня, почти в ужасе… Ради Бога, она что, знает? Это она пытается сказать?

Нет, не может быть. Это невозможно. Я говорю:

– Марджори, нам не нужен третий, мы можем все обсудить сами. Мы всегда могли, даже в тот трудный период, когда я был… Ты знаешь.

– Когда ты собирался уйти от меня, – говорит она.

– Нет! Я никогда не собирался уходить от тебя, ты это знаешь. Ни на секунду так не думал и ни разу не говорил. Я не планировал бросить тебя, дорогая, Боже мой. Мы все это обсудили…

– Ты жил с ней.

Я откидываюсь на спинку кресла. Закрываю глаза рукой. Мало того, что уже происходит, теперь еще и с этим разбираться. Но я знаю, что это важно, и должен уделить этому внимание. Марджори – моя вторая половинка, я понял это одиннадцать лет назад, в то время, о котором мы сейчас говорим. Все, что делаю, я делаю и для нее, потому что не могу без нее жить.

Все еще прикрывая глаза рукой, я говорю:

– Мы тогда все обсудили, и это было худшее, что с нами случалось. Мы все обсудили…

– Это было не худшее.

Я опускаю руку, смотрю на нее и хочу, чтобы она увидела в моих глазах, как сильно я ее люблю.

– О, нет, – говорю я. – История с работой ужасна, но она не так плоха, как тот случай. И мы тогда все обсудили.

– Нам помогли.

– Да, это правда.

Подруга Марджори со времен колледжа была прихожанкой и познакомила ее со священником епископальной церкви, отцом Сустеном, а затем Марджори привела и меня, и он действительно помог. Он стал для нас кем-то, к кому можно понарошку обратить свою речь, когда мы не могли сказать чего-то друг другу напрямую. Церковь отца Сустена находилась в Бриджпорте, но его, вероятно, там сейчас нет, поскольку одиннадцать лет назад он уже был немолод.

Кроме того, то была супружеская проблема, моя неверность, глупая ошибка мужчины, которому нужно было броситься в последний загул, невзирая на боль. Наша нынешняя проблема – работа и доход; что он посоветовал бы в этом случае? Чем бы помог? Поделился бы с нами содержимым ящика для подаяний?

И что бы я мог сказать ему об этой проблеме? Обсудить то, что делаю с резюме? Я говорю:

– Марджори, отец Сустен не мо…

– Его там больше нет. Я звонила.

Значит, она очень серьезно к этому относится. Но я хочу предотвратить это, я не хочу загружать голову всякими консультациями, когда у меня есть такая тяжелая, напряженная, пугающая работа. Я говорю:

– Марджори, мы можем все обсудить сами, все эти вопросы об увольнении.

– Я не могу говорить с тобой, – отзывается она. Смотрит на панорамное окно. Теперь она спокойна. – В этом проблема, я действительно не могу говорить с тобой.

– Я знаю, что был невнимателен, – соглашаюсь я, – но я могу быть внимательным, и я буду внимательным.

– Я не это имею в виду. – Она продолжает смотреть в окно. Теперь, когда она знает, что я слушаю, то произносит слова очень тихо, словно вычерпав из них всю страсть. – Я имею в виду, что не могу говорить с тобой о нынешней ситуации.

Я теряюсь в догадках.

– Почему нет? Мы оба понимаем, что ситуация не…

– Нет, не оба, – говорит Марджори и поворачивает голову ко мне. – Ты понятия не имеешь, что происходит, – продолжает она, – и поэтому нам нужна консультация.

Я не хочу знать, о чем речь. Слишком поздно, но я не хочу знать. Я чувствую, что дрожу. Я говорю:

– Марджори, ты же не… сделала ничего… не наделала ничего… ты беспокоишься о… думаешь, что могла бы…

Она смотрит на меня. Она ждет, когда я остановлюсь. Но когда я остановлюсь, мне придется узнать. Я делаю долгий глубокий мучительный вдох и на выдохе спрашиваю:

– Кто