Метод исключения - Дональд Уэстлейк
Я благодарю всех за помощь и наконец возвращаюсь в машину, которая пока на ходу, хотя и издает дребезжащие звуки, и еду дальше. Добравшись до Кингстона, я останавливаюсь в маленьком районном баре, почти пустом в это время дня, чтобы выпить пива и успокоить нервы.
Когда я выхожу, полицейский из Кингстона осматривает повреждения на передней части «Вояджера», припаркованного у обочины возле входа в бар. Теперь эти повреждения серьезнее, чем были. Он спрашивает, моя ли это машина, и я говорю «да». Он просит показать водительские права, и я показываю. Взяв их, он интересуется:
– Не скажете, когда это случилось?
– Примерно полчаса назад, – отвечаю я, – миль за десять отсюда, на трассе № 28. Я как раз успокаивал нервы пивом.
Он расспрашивает меня о подробностях аварии, затем просит подождать, пока позвонит, и я говорю, что в таком случае, пожалуй, выпью еще пива.
– Только не переусердствуйте, – говорит он, но улыбается, и я заверяю, что отдаю себе отчет. Он уходит к служебной машине с моими правами.
Я все еще сижу в баре, теплом, темном и уютном месте, и допиваю вторую кружку, когда через пять минут полицейский возвращается и говорит:
– Просто хотел, чтобы вы знали: все подтвердилось. – Он возвращает права. – Спасибо за сотрудничество.
– Не за что, – говорю я.
15
Мы с Марджори до сих пор относимся к воскресенью как к чему-то особенному, хотя в этом больше нет никакой необходимости. Нет, мы не ходим в церковь. Не ходим, хотя и ходили раньше, когда дети были маленькими и мы пытались подавать им хороший пример. С тех пор как меня уволили, Марджори пару раз высказывала идею сходить в церковь в какое-нибудь воскресенье, но не особо настаивала. К тому же у нас в Фэйрберне своего прихода нет, и мы не знаем никого, кто бы действительно ходил в церковь, так что идею в жизнь так и не воплотили. И вряд ли воплотим.
Нет, мы ведем себя так, будто воскресенье – это день, когда я не иду на работу. (Другой такой день – суббота: я встаю рано и занимаюсь уборкой, поддерживаю и эту иллюзию.) Мы спим на час дольше, не встаем до восьми тридцати или девяти, не спеша завтракаем, остаемся в халатах до самого ланча и проводим бо́льшую часть светлого времени суток за воскресным выпуском «Нью-Йорк Таймс». Конечно, я первым делом открываю раздел с вакансиями, так что и здесь кое-что изменилось.
Но сегодня, в это воскресенье, – настоящая передышка. После произошедшего в прошлый четверг и пятницу в Личгейте мне нужен отдых. Завтра я отвезу «Вояджер» в сервис для оценки ущерба, который, надеюсь, устранят очень скоро. Я имею в виду, срочно.
Изначально я думал провести часть дня в кабинете, чтобы решить, с каким из трех оставшихся резюме разобраться следующим и как это сделать с меньшим риском и избежать катастроф, подобных тем, что уже случились. Но затем мне пришло в голову, что с такими повреждениями «Вояджер» стал более узнаваемым, чем раньше. Вероятно, мне не следует использовать его для охоты на конкурентов, пока он снова не станет неприметным.
Промедление мне не нравится. Я хочу сделать это сейчас, я хочу уже осуществить задуманное, я действительно хочу покончить со всей этой затеей. Вчера, сжигая признание на заднем дворе, пока Марджори была на работе в кинотеатре, я понял, что мной снова может овладеть напряжение, что вновь наступит момент слабости и что когда-нибудь, в ужасе и отчаянии, я могу и в самом деле позвонить властям, выболтать все и уничтожить себя. Так что чем скорее я покончу с этим, тем лучше.
* * *
– Бёрк! Бёрк!
Мы в гостиной, Марджори и я, одетые в халаты, пьем остывающий кофе в компании воскресной «Таймс». Я расположился в своем кресле. На противоположной стене слева висит телевизор. Справа панорамное окно – видны двор и кусты, частично скрывающие нас от дороги и соседей. Марджори, как обычно, сидит на диване слева от меня, поджав ноги, газетные листы разбросаны по подушкам.
И теперь я понимаю, что она зовет меня. Я вздрагиваю, газета шелестит. Поднимаю на Марджори взгляд.
– Что? Что-то не так? – Что-то в газете, я имею в виду.
– Ты не слышал ни слова из того, что я сказала.
Она выглядит на удивление напряженной и взволнованной. Я не замечал этого раньше. Она говорит не об очередной статье?
Я довольно крупный парень, уже начавший полнеть, а Марджори – миниатюрная женщина с кудрявыми каштановыми волосами, большими яркими карими глазами и заразительным смехом, который я обожаю, – она всегда хохочет до упаду. Хотя, если честно, я не слышал этого смеха уже довольно давно.
Когда мы только начали встречаться в семьдесят первом, еще в Хартфорде, нам пришлось выслушивать множество не слишком остроумных шуток от друзей, потому что я был крупным и высоким, а она – худенькой и низенькой. Я тогда еще работал водителем автобуса и, собственно, впервые встретил Марджори, когда она однажды утром села в салон. Она была двадцатилетней студенткой колледжа, а я – двадцатипятилетним армейским ветераном и водителем, и она не собиралась связываться с кем-то вроде меня, но все же это случилось. И хотя я сам был выпускником колледжа, она выслушала множество подколок от однокурсников. Полагаю, это не в последнюю очередь побудило меня подать заявление в «Грин Вэлли», получить работу в продажах и найти дело всей жизни, которое теперь я временно вынужден оставить.
И вот она упрекает, что я не слышал ни слова из сказанного, и это правда.
– Прости, дорогая, – говорю я. – Я отвлекся, был за миллион миль отсюда.
– Ты был за миллион миль отсюда, Бёрк, – говорит она. – Ты постоянно за миллион миль отсюда. – Под глазами, высоко на скулах, у нее маленькие белые пятнышки. Она выглядит так, будто вот-вот заплачет. Что такое?
Я говорю:
– Это из-за работы, дорогая, я просто не могу…
– Я знаю, что это из-за работы, – говорит она. – Бёрк, милый, я знаю, в чем проблема, я знаю, как сильно это тяготит тебя и сводит с ума, но…
– Ну, не совсем же сводит, надеюсь.
– Но я больше не выдерживаю, – настаивает она, не позволяя перебить или пошутить. –
