Метод исключения - Дональд Уэстлейк
* * *
Я плачу, когда возвращаюсь в мотель, все еще плачу. Я чувствую себя таким слабым, что едва могу рулить и с трудом нажимаю на педаль газа, а потом, наконец, на тормоз.
Люгер все еще у меня в кармане. Он тянет к земле с правой стороны, так что я спотыкаюсь, когда иду от «Вояджера» к номеру. Затем люгер бьется о руку, мешая, пока я пытаюсь достать из кармана брюк ключ.
Наконец-то. Я вставляю ключ в замок, открываю дверь. Все это в основном на ощупь, потому что я рыдаю, глаза полны слез, все плывет. Я толкаю дверь, и комната, которая должна была быть теплой и уютной, предстает холодной и сырой, будто бы подтопленной. Я вытаскиваю ключ, закрываю дверь, шатаясь иду через комнату. Срываю одежду и просто бросаю ее на пол.
Рыдания не отпускают меня, с тех пор как я развернулся на Незер-стрит и осторожно объехал тело посреди мостовой. Рыдания ранят мое горло, сжимают грудь. Слезы щиплют глаза. Нос заложен, я едва могу дышать. Руки и ноги тяжелые, ноют, будто меня долго избивали резиновыми дубинками.
Душ… разве он не поможет? Душ всегда помогает. Здесь, в мотеле «Доусонс», стоит старомодная ванна на ножках. Позже над ней в стену встроили душевую лейку и добавили небольшое кольцо для душевой шторки. Если залезешь внутрь и, включив воду, сдвинешься хоть на дюйм в любую сторону – коснешься холодной мокрой занавески.
Но я не двигаюсь. Я стою под струей горячей воды, глаза закрыты, слезы все еще текут, горло и грудь все еще болят, но душ медленно делает свое дело. Он очищает меня и успокаивает, и наконец я выключаю воду, отодвигаю надоедливую занавеску, выхожу и использую все тонкие полотенца, чтобы вытереться.
Теперь я уже не плачу. Теперь я просто изможден. Радио-будильник у кровати показывает 00:47. Ровно час назад я покинул эту комнату, чтобы убить Эверетта Дайнса, и теперь вернулся. И я сделал задуманное. И обессилен настолько, что мог бы проспать тысячу лет.
Я ложусь в кровать, выключаю свет и не сплю. Я так измотан, что готов расплакаться снова, но заснуть не получается. Сцена на Незер-стрит, в темноте, под дождем, в свете фар моего «Вояджера», снова и снова проигрывается в голове.
Я пытаюсь вспомнить, когда в последний раз плакал, и не могу. Наверное, еще в детстве. Не умею я это делать: горло и грудь по-прежнему болят, голова кажется забитой.
Я стараюсь не ворочаться в постели и припоминаю способы, помогающие задремать. Считаю до ста, затем обратно до единицы. Пытаюсь вызвать приятные воспоминания. Силюсь полностью отключиться.
Но я не могу уснуть. И снова и снова вижу ту сцену на Незер-стрит. И каждый раз, когда поворачиваю голову, справа от меня красные цифры радио-будильника показывают все более позднее время.
Должно быть, я был безумен, не в себе. Как я мог совершить подобное? Герберт Эверли. Эдвард Рикс и его бедная жена. А теперь Эверетт Дайнс. Он был таким же, как я, он должен был стать моим другом, моим союзником, мы должны были вместе бороться против общих врагов. Нам не стоило грызть друг друга, здесь, на дне ямы, сражаться за крошки, пока они смеются там, наверху. Или, что еще хуже, пока они даже не обращают на нас внимания.
Когда часы показывают 5:19, я принимаю решение. Всему этому должен прийти конец. Я должен во всем чистосердечно признаться, искупить вину и не совершать больше ничего подобного.
Я встаю с кровати. Изможденность прошла, я бодр и собран. Спокоен. Я включаю свет и ищу бумагу для письма, но в мотеле «Доусонс» в номерах нет письменных принадлежностей, и я ничего не взял с собой.
Ящики комода проложены бумагой – белые листы в старомодном темном деревянном комоде. Я достаю бумагу из нижнего ящика – жесткая, довольно плотная, с одной стороны более гладкая, чем с другой. Такую производить просто. (Я готов расплакаться снова, всего на секунду, когда замечаю, что обратил внимание на эту деталь.)
На шероховатой стороне пишется лучше. Я сажусь за стол, разглаживаю перед собой лист, беру ручку и пишу:
Меня зовут Бёрк Девор. Мне 51 год, и я живу по адресу: Пеннери-Вудс-Роуд, 62, Фэйрберн, Коннектикут. Я был без работы почти два года, не по своей вине. Со времени службы в армии и до нынешнего момента я всегда был трудоустроен.
Этот период безработицы очень плохо на меня повлиял и заставил совершить поступки, которые я считаю неприемлемыми. Разместив ложное объявление в отраслевом журнале, я получил резюме многих людей, экспертов в моей сфере, которые, как и я, остались без работы. Затем я решил убить тех, кого посчитал подходящими для одной определенной должности. Я хотел эту работу, я хотел снова быть трудоустроенным, и это желание заставило меня совершать безумные вещи.
Я признаюсь в четырех убийствах. Первое случилось две недели назад, в четверг, 8 мая. Моей жертвой стал Герберт К. Эверли. Я застрелил несчастного перед его домом на Черчварден-Лейн, в Фолл-Сити, Коннектикут.
Моей второй жертвой был Эдвард Дж. Рикс. Я намеревался убить только его. Но его жена приняла меня за пожилого мужчину, у которого был роман с их юной дочерью. В возникшей неразберихе мне пришлось убить и миссис Рикс тоже. Я застрелил обоих в прошлый четверг в их доме в Лонгхолме, Массачусетс.
Моей последней жертвой стал Эверетт Дайнс. Прошлой ночью в Личгейте, Нью-Йорк, я намеренно сбил его машиной.
Я глубоко сожалею об этих преступлениях. Не знаю, как мог их совершить. Мне так жаль семьи погибших. Мне так жаль людей, которых я убил. Я ненавижу себя. Не представляю, как смогу жить дальше. Это мое признание.
Мое последнее резюме.
Закончив, я подписываю его, но не ставлю дату. В этом нет нужды.
Я еще не уверен, что буду делать завтра. Либо я застрелюсь из люгера, что лежит в кармане плаща, висящего на трубе в гардеробе, либо поеду обратно в Личгейт, найду полицейский участок и покажу признание тамошнему офицеру.
Просто, думаю, я не смогу убить себя. Думаю, что должен искупить вину и заплатить за преступления. И, в конце концов, я не из тех, кто совершает самоубийство. Так что завтра утром я сдамся полиции.
Я оставляю признание на столе, выключаю свет, возвращаюсь в кровать. Чувствую себя очень спокойно. Я знаю, что теперь точно усну.
