Искатель, 2010 №2 - Владимир Соколов
Так она и осталась жить в его квартире. Он не домогался, крутил вцдео и исчезал порой на сутки, она готовила еду и убиралась в квартире. Иногда он приезжал со своими друзьями, и они играли в покер и преферанс всю ночь до утра. Кармен видела горы денег и то, как просто люди обращаются с ними, будто с цветными фантиками от конфет.
Женя сделал ей справку, освобождающую от занятий на две недели. Через неделю, когда она почувствовала себя совсем здоровой, он посадил ее в свою «Тойоту» и увез на Кавказ, к морю; там, в гостинице, он первый раз переспал с ней, там же первый раз продал ее немолодому, толстому и противному грузину. У Кармен та ночь была как в тумане. А Женя сказал очень просто, что проиграл много денег, а расплатиться не может, и что он ее выручал, а теперь пришла ее очередь. Она тогда выпила много вина, а шестидесятилетний Нодари, так звали «клиента», требовал за свои деньги невероятных вещей. Ее дважды вырвало, но Нодари не смутился, и только с приходом утра эта пытка кончилась. Как мужчина, Нодари был полный импотент, как, впрочем, был «почти» импотент и Женя. Но Женя в свои сорок два года ссылался в слабости на свою бурную молодость и увлечение наркотиками. Вместо одной недели они пробыли в Пицунде три. Кармен вернулась в Москву загоревшая, красивая и с полностью опустошенной душой. Женя покупал ей дорогие тряпки, подчеркивая при этом, что в долг и что все это из валютного магазина. За эти три недели он проигрывал ее несколько раз богатым «цеховикам» и иностранцам. Вот так она и стала конвертируемой путаной. «Пута бетта ля пинга», — бросали ей в лицо проходившие латиноамериканские матросы. «Хай, стрит герл!» — приветствовали англичане, и «Ду дирне?» — уточняли немцы... Время тянулось липкой паутиной. Сигареты с травкой и кокаин помогали блуждать в нирване. Пестрые и модные дорогие шмотки отвлекали от постоянно преследующей внутренней пустоты.
Женя подкинул цель — собрать деньги на отдельную однокомнатную кооперативную квартиру — и резюмировал: чем быстрее она ее купит, тем скорее сможет завязать с проституцией, если, конечно, захочет этого сама. А пока, пока старайся выполнить пятилетку за три года — социалистический девиз ударников труда, без суббот и воскресений, и с выходными раз в месяц, и то только в «критические» дни. Если к тому же в эти дни не попадался какой-нибудь «мясник»-извращенец или обдолбанный наркоман, обещавший прирезать за невыполнение его прихотей, вменяя ей в вину свое собственное бессилие отравленной маком похоти. «Пятилетка — за три года» и работа на квартиру прекратили регулярные занятия в техникуме, денег было достаточно на жизнь, и Кармен взяла годичный академический отпуск.
...Как Дмитрий предполагал, так и случилось. Его выпустили на следующий день по заявлению потерпевшего и, видимо, за определенную мзду того же «терпилы». На прощание вертухай-прапорщик сказал:
— Недолго же тебе, парень, париться у нас пришлось.
— Да, действительно недолго, — ответил Дмитрий, забирая свои документы и личные вещи, за исключением карманного немецкого перочинного ножа с выкидным лезвием.
— Изъят, как кнопочный нож, — пояснил прапорщик и добавил: — Радуйся еще, что легко отделался.
«Посмотрим, во что это «легко» выльется», — подумал Дмитрий и улыбнулся, вспомнив, что его злополучные двадцать долларов остались «на память» следователю, как и штраф за мелкое хулиганство. И омрачился, вспомнив прощальные слова следака:
— Скажи спасибо своему отцу, от его имени звонил мне и поручился за тебя один наш очень крупный милицейский чин. Видимо, твой отец «тяжелый» дядя.
— Да не без того, — ответил Дмитрий.
— И кто же, если не секрет?
— Референт союзного министра строительства тяжелой индустрии СССР.
— Стратегические объекты, — заключил следователь. — Замминистра, и ты такого человека подводишь. У тебя же все дороги настежь!
— Вообще-то замов семь, а референт-советник один, — сказал зачем-то на прощание Дмитрий и направился к двери.
— Напрасно ты, Дима, так самоуверен, у нас дети и не таких «зубров» сиживали, — услышал он вслед.
— Да не каркайте вы в спину, — бросил он и захлопнул дверь.
Никто не ждал его на выходе, и, возможно, уже вообще никто не ждал, кроме отца, да и то только для того, чтобы закатить посткомандировочный похмельный разбор.
Отец тогда вернулся на следующий день, он все же прилетел задержанным рейсом, злой на Дмитрия за то, что тот с утра уже успел куда-то слинять, как он заявил Сергеичу, и хотя уже было шесть вечера, а Дмитрий уехал всего час назад, доказывать ему что-либо было бесполезно. Попавшемуся ему в коридоре Сергеичу он пенял на Дмитрия, что тот не встретил и не помог затащить домой из такси кавказские «дары». Сумки были забиты вяленой осетриной, фруктами, черной икрой и дюжиной бутылок выдержанного коньяка «Вайнах». Сергеич на радостях при виде любимого соседа сообщил, что Дима уехал с уворованной «Бэлой», которая Кармен, в неизвестном направлении. Почти сутки они были дома (радовались, надо полагать, отсутствию родителя). Это сообщение только подлило масла в огонь. Они уже вдвоем сидели на кухне, стругали осетрину и, не слушая друг друга, наперебой что-то внушали ушедшему с Кармен Дмитрию. А редкие доходящие до сознания «Тараса Бульбы» реплики отставного полковника, типа «Да ведь и мы были когда-то рысаками», давали повод для открытия очередной бутылки почти черного как деготь, с крепким душистым ароматом ингушского коньяка. Отец нашел, как всегда, в лице Александра Сергеича Малахова достойного напарника по застолью, и так как оба никуда не спешили, то и выходные были совмещены с приездом наиудачнейшим образом. Тем более что на шум поднялся с тринадцатого этажа отставной же капитан второго ранга Пал Палыч с замечательной фамилией Скорый. Клубы дыма висели туманом в просторной четырнадцатиметровой кухне. Бывшие фронтовики и морской шпион-атташе спорили о чем-то совершенно непонятном для них самих до хрипоты, как школяры, обижаясь и ругаясь порой похлеще любого сапожника, переключаясь и прыгая с темы на тему. И только в одном случае молчали, сосредоточившись, когда открывалась очередная бутылка кавказского коньяка и доверху
