Метод исключения - Дональд Уэстлейк

• 1977–1982 – Торговый представитель (все продуктовые линейки), «Уитейкер Пейпер Спешалтиз»

• 1973–1977 – Торговый представитель (промышленные продуктовые линейки), «Патриот Пейпер Корп.»

• 1971–1973 – Торговый представитель, «Нортист Бевередж Корп.», Сиракьюс, Нью-Йорк

• 1968–1971 – Пехотинец, Армия США, одна командировка во Вьетнам

ЛИЧНАЯ ИНФОРМАЦИЯ: Женат, трое почти взрослых детей. С женой активно участвуем в жизни церкви и местного сообщества. Руководил группой скаутов, когда мой сын был соответствующего возраста.

ЦЕЛЬ: Я стремлюсь присоединиться к дальновидной бумажной компании, где смогу применить знания и навыки во всех аспектах производства и продаж.

13

Нью-йоркская платная автомагистраль – дорога с высокими тарифами. Она тянется на север от Нью-Йорка до Олбани, затем поворачивает на запад, в сторону Буффало. Там проходит к югу от реки Мохок и канала Эри. А к северу от реки и канала расположена государственная дорога № 5 – менее загруженная и более извилистая, но бесплатная. Я еду по трассе № 5.

Я никогда не был во Вьетнаме. До того как застрелил Герберта Эверли, я никогда не видел человека, умершего насильственной смертью. Меня раздражает, что Дайнс, старина Э. Б. Д., счел нужным указать прямо в резюме, что служил во Вьетнаме. И что? Мир, что ли, должен быть ему обязан спустя четверть века? Это какие-то особые заслуги?

Я проходил службу в Германии после учебки. Наш взвод связи разместили на маленькой базе к востоку от Мюнхена, на вершине высокого холма, поросшего соснами. Наверное, это было предгорье Альп. Нам почти нечем было заняться, кроме обслуживания радиооборудования – на случай, если русские все-таки нападут, во что большинство из нас не верило. Так что мои восемнадцать месяцев службы прошли в пивном тумане – вне части, в «Мутауне», как некоторые из нас называли Мюнхен. Не знаю почему.

«Мутаун». И пока парни во Вьетнаме называли километр «кликом»: «Мы в десяти кликах от границы», – мы в Германии по-прежнему говорили «К»: «Мы в десяти К от того милого гастхауза». Хотя вьетнамское влияние до нас доходило, и в Европе «К» тоже постепенно становились «кликами». Никто не хотел быть во Вьетнаме, но все хотели, чтобы их считали там побывавшими.

Как этот сукин сын, Э. Б. Д. Спустя двадцать пять лет он все еще тянет эту волынку.

В майский четверг ближе к полудню на трассе № 5 не так много машин, и я еду довольно быстро. Не так быстро, как фуры, которые время от времени вижу на платной магистрали через реку, но достаточно. Городки по пути – Форт-Джонсон, Фонда, Палатин-Бридж – замедляют меня, но ненадолго. А пейзажи прекрасны: река, извивающаяся среди холмов, сверкает на весеннем солнце. День выдался хорошим.

В основном слева от меня петляет природное русло, но некоторые участки явно созданы или изменены человеком – это остатки старого канала Эри. Штат Нью-Йорк больше, чем многие думают: от Олбани до Буффало добрых триста миль, и в годы становления Америки этот водный путь был главным доступом вглубь страны. Тогда, когда дорог почти не было.

В те времена большие корабли из Европы могли заходить в нью-йоркскую гавань, подниматься по Гудзону и разгружаться в Олбани. Оттуда речные суда и баржи перевозили товары и людей по реке Мохок и каналу Эри до Буффало, где могли выйти в озеро Эри, затем пересечь Великие озера, достичь самого Чикаго или Мичигана и даже спуститься по рекам на юг и оказаться на Миссисипи.

Несколько лет назад я смотрел какую-то передачу по телевизору, посвященную «переходным технологиям». Кажется, ведущий говорил о железных дорогах. Идея, как припоминаю, была в том, что переходная технология – это громоздкая старая система, которую люди использовали, прежде чем перешли к простому и разумному методу. И дальнейший рассказ был посвящен тому, сколько времени, усилий и средств было вложено в проекты, что были лишь временной мерой: каналы, железнодорожные мосты.

Но вот что я начинаю понимать: все является переходной технологией. Может быть, порой именно поэтому цели кажутся недостижимыми. Двести лет назад люди точно знали, что умрут в том же мире, в котором родились, и так было всегда. Но теперь – нет. В наши дни мир не просто меняется, он постоянно переворачивается с ног на голову. Мы как блохи, живущие на докторе Джекиле, который вечно пребывает в процессе превращения в мистера Хайда.

Я не могу изменить обстоятельства мира, в котором живу. Это карты, которые мне сдали, тут уж ничего не поделаешь. Все, на что я могу надеяться, – сыграть лучше, чем кто-либо другой. Чего бы это ни стоило.

В Ютике я сворачиваю на трассу № 8 на север. Она идет до самого Уотертауна и канадской границы, но мне туда не нужно. Я останавливаюсь в Личгейте.

Фабричный городок на реке Блэк-Ривер. Благосостояние покинуло этот город давным-давно, как только закрылось предприятие; очередная переходная технология. Кто знает, что производили в той громаде из кирпича, что теперь ветшает у реки. Сама река узкая, но глубокая и очень черная, ее пересекает дюжина маленьких мостов, каждому из которых не меньше шестидесяти лет.

На первом этаже старой фабрики еще сохранилась жизнь: магазины – антикварный, кофейня, лавка открыток – и краеведческий музей. Люди делают вид, что работают, когда работы нет.

В моем дорожном атласе не приведены улочки Личгейта. Я добираюсь до городка после часа дня, так что сначала обедаю в «Ред Брик Кафе», затерянном в углу старого фабричного здания, а затем покупаю карту местности в магазине открыток в том же квартале.

(Я знаю, что было бы проще спросить дорогу на Незер-стрит, но каковы шансы, что меня запомнят как незнакомца, спросившего дорогу на Незер-стрит как раз перед убийством на Незер-стрит? Думаю, весьма высоки. Перспектива увидеть себя по телевизору в виде художественной реконструкции со слов очевидцев меня не прельщает.)

По названию я бы предположил, что Незер-стрит[1] идет вдоль берега, в низине, но на карте вижу, что это улица, окаймляющая южную границу и уходящая на восток к реке. Когда я приезжаю туда, то вижу, что холм, на котором построен город, полого спускается к югу, и Незер-стрит проходит у подножия этого холма.

Это место – не пригород, не село, а самый настоящий город, и жилой район здесь старый и солидный, домам по сто лет, они построены еще тогда, когда фабрика что-то там производила. Это широкие двухэтажные здания на небольших участках, зачастую сложенные из местного камня, с просторными верандами и крутыми двускатными крышами – зимы