Метод исключения - Дональд Уэстлейк
Не совершил ли я глупую ошибку, приехав сюда? Запомнят ли эти люди меня и узнают ли гораздо позже, когда все будет кончено и я займу должность Аптона «Ральфа» Фэллона? Заподозрят ли, что я сделал? Не нарушил ли я план еще до того, как приступил к нему?
(Я думаю, что в те дни бессознательно пытался найти отговорку, чтобы не продолжать, хотя другого плана у меня не было. И до сих пор нет.)
Но я уже очутился здесь и сделал заказ, и вернейший способ привлечь внимание – сбежать до того, как принесут еду. Поэтому я сидел, сгорбившись, уткнувшись взглядом в товары, выставленные на полках, и время от времени слышал разговоры. Порой – о работе, знакомой мне. Разговоры о работе, в которые я мог бы легко и с радостью влиться. До этого момента я не осознавал, как сильно мне не хватало пребывания в том мире. О, как бы я хотел сесть за один из столиков и просто позволить разговорам о работе омывать меня, подобно волнам.
Что ж, я не мог. Я оставался на своем месте, у стойки; и вот пышногрудая официантка принесла мой сэндвич, и вот я принялся угрюмо жевать. А позади меня время от времени люди шутливо окликали кого-то по имени Ральф, и Ральф отвечал в той самой просторечной манере, которая больше присуща сельским жителям, чем в целом региону. Не совсем акцент, а некий гнусавый говорок, который звучит так, будто у его обладателя вставные зубы, даже если и нет.
В какой-то момент я украдкой оглянулся через плечо. Этот Ральф сидел за столиком у окна, и он был долговязым парнем примерно моего возраста, но худощавее. Он был похож на того старого певца и композитора, Хоги Кармайкла. Хотя его голос, с «деревенской» гнусавостью, был не таким мелодичным.
Их обеденный перерыв подошел к концу. Все разом потребовали счета, и официантка на несколько минут зависла за стойкой, выписывая чеки и пробивая суммы в кассовом аппарате. Компании разошлись и направились маленькими группами вниз по склону, а я повернулся, чтобы смотреть на них через окно: они разговаривали, докуривая сигареты (внутри фабрики курение, вероятно, не разрешалось).
Официантка сновала между мной и окнами, убирая со столов, и я сказал:
– Тот парень, что сидел вон там. Это был Ральф Фэллон?
– Ага, конечно, – ответила она.
– Так я и думал, – сказал я. – Я встречал его много лет назад, но просто не был уверен. Неважно. Когда освободитесь, принесите счет.
Возвращаясь домой в тот день через милую сельскую местность, с воспоминанием о тех обеденных разговорах, крутящемся в голове, я понял, что должен исполнить задуманное. Я должен был двигаться вперед. Я не мог существовать без привычной мне жизни.
Именно в тот день я вернулся домой, достал резюме Герберта Эверли, посмотрел его адрес и открыл дорожный атлас.
11
Лью Рингер покончил с собой! Кто бы мог подумать?
Сейчас понедельник, прошло четыре дня с того ужасного происшествия в доме Риксов, мы с Марджори смотрим шестичасовые новости, и об этом только что объявили. Лью Рингер повесился в своем гараже прошлой ночью. Лью Рингер мертв.
Полиция заявляет, что этот факт, в общем-то, закрывает дело. С самого начала они были практически уверены, что Лью Рингер – убийца, но у них не было вещественных доказательств, чтобы обвинить его, а потому не оставалось выбора, кроме как отпустить Рингера в субботу днем, когда этого потребовал адвокат.
Главной уликой, которой по-прежнему не хватало, было оружие. Они знали калибр – девять миллиметров, – но так и не нашли ни пистолета, ни дилера, у которого Рингер, должно быть, его приобрел. Сейчас власти предполагают, что он купил его некоторое время назад, вероятно, в каком-нибудь южном штате, используя поддельные документы, и выбросил в ближайшую реку или озеро после двойного убийства.
В любом случае, без пистолета или других доказательств, связывающих Рингера с преступлением, и с учетом шумихи, поднятой адвокатом, в субботу полиции пришлось отпустить его. Впрочем, за ним установили плотное наблюдение: полицейская машина круглосуточно дежурила перед его домом. (Отчасти это было и для того, чтобы отгонять толпы любопытных.)
Его дом оказался пуст. Когда Рингер вернулся туда в субботу днем, жена уже уехала, объявив на слезной пресс-конференции в пятницу вечером, что направится к родителям в Огайо, где начнет бракоразводный процесс.
Версия полиции такова: подавленный отъездом жены, тем, что Джуна Рикс так явно отвернулась от него (она рассказала нескольким репортерам, что считает, будто Рингер убил ее родителей из любви к ней, и что она верит, что он действительно любил ее, но зашел слишком далеко), тем, что полиция упорно шла по его следу, и тяжким бременем знания о совершенных преступлениях, он просто не смог больше смотреть в лицо миру и поэтому прошлой ночью повесился в гараже, на том месте, где раньше стояла машина жены.
Я смотрю сюжет, гляжу на лица и слушаю слова, и мне кажется, никто не сожалеет о том, что Лью Рингер мертв. Все довольны развязкой; думаю, причина в том, что его смерть избавила многих от лишних хлопот и сомнений. Его обвиняли в убийстве мистера и миссис Рикс, родителей его возлюбленной, а затем он покончил с собой. Что и требовалось доказать.
Последние четыре дня я продолжал заниматься ничем, даже не думал ни о чем. Уныние и подавленность держали меня в тугом, удушающем захвате. Я зашел так далеко и все же не мог больше сделать ни единого шага. Ветер покинул мои паруса.
Но есть нечто в самоубийстве Рингера, что вновь придает мне сил. В том, как ликуют и облегченно выдыхают те, кто связан с делом, от представителя полиции до блондинки-репортерши, от скрытной и хитрой Джуни до ведущего новостей. Дело Риксов закрыто, и все довольны. Никакого дальнейшего расследования, никаких поисков пистолета, никакой охоты за свидетелями, никакого рассмотрения других мотивов. Получается, я их не убивал!
После новостей Марджори уходит на кухню готовить ужин, а я возвращаюсь в кабинет впервые с четверга. Я сажусь за стол, открываю ящик с файлами, достаю папку с оставшимися резюме. Изучаю их, и, кажется, лучшее, что могу сделать, – это выбрать цель
