Десятая зима - Чжэн Чжи
– Фэн Сюэцзяо, ты что, дура конченая? – спросил я. – Кто тебе сказал, что психические заболевания заразны?
– Ван Ди, ты ругаешься! – воскликнула она. – Я пожалуюсь учителю!
А затем громко и страшно заплакала, уткнувшись лицом в ладони, сквозь которые прорывались рыдания. На самом деле я не осмеливался сильно ее задирать – все одноклассники знали, что ее отец полицейский. Я видел его однажды, выглядел он устрашающе. Я боялся, что Фэн Сюэцзяо вызовет своего отца, чтобы тот избил меня, поэтому попросил у нее прощения. Она недолго плакала – возможно, устала. Снова села прямо, взяла мой пенал и перевернула его вверх дном. Один за другим достала стержни из каждого механического карандаша и изломала их, потом погнула кончик каждой перьевой ручки. Мне не был понятен смысл ее действий. Думаю, она знала, что моих родителей в то время сократили, и, если б я снова стал просить их купить мне канцелярские принадлежности, меня отлупили бы.
В этот момент в класс внезапно вошел Урка. Точнее сказать, он влетел, напугав всех одноклассников. Что особенно важно, это был не его урок, а урок физиологии и гигиены. Лицо его было еще мрачнее, чем в тот день, когда Хуан Шу пришла к нам в класс. Урка – это его прозвище, я слышал, так его прозвали чьи-то родители. Дело в том, что до того как пойти в начальную школу преподавать китайский язык, он три года проработал надзирателем в Центральной Пекинской тюрьме и повидал немало «злых урок». Каким образом надзиратель стал учителем китайского языка в начальной школе, никто не знал. У него была коронная фраза, когда он хотел над кем-нибудь поиздеваться: «Учишься хорошо – поступишь в Пекинский университет, а учишься плохо – попадешь в Пекинский централ»[18], что невольно подтверждало слухи о его прошлом.
Вообще-то, это прозвище не было ни креативным, ни подходящим. Не сравнить с тем, которое я дал новому директору школы – Арбузик Таро. Дело в том, что директор был невысокий и лысый. Его лысина была настолько аккуратной, что казалось, будто кто-то нарисовал циркулем круг посередине его головы, а затем вырезал его и полностью удалил волосы, как у персонажа японского мультфильма на пенале. Это прозвище быстро распространилось в школе, и до тех пор, пока я не окончил школу, он пытался выяснить, кто его так прозвал. Что касается Урки, мне было не особо по вкусу это прозвище, потому что я хорошо писал сочинения и он всегда был добр ко мне, но если б я не называл его так среди одноклассников, то отрывался бы от коллектива. Лучше быть в коллективе, это безопаснее.
Урка поднялся на трибуну и начал таким тоном, каким говорят руководящие работники:
– Ученики, кто-то в нашем классе в последнее время распространяет сплетни о других учениках. Я думаю, это неблагородно. Что я говорил вам раньше? Сплетничать и распускать слухи – это не поведение благородного человека. «Благородный муж безмятежен и спокоен, маленький человек постоянно встревожен и обеспокоен»[19]. Атмосфера в классе сложилась нездоровая, всем надо исправиться. Чтобы с сегодняшнего дня я больше никаких сплетен не слышал. Прошлое в вину не поставим, сказанное забудем; но, если это повторится, нарушители будут сурово наказаны. Запомните, наш класс – большая семья, в которой царят единство и дружба. Мы не позволим никого оклеветать и никому не позволим мутить воду. Усвоили?!
Не знаю, поняли это другие или нет. Но Фэн Сюэцзяо точно поняла. Она вытерла насухо слезы, опасаясь, что Урка узнает, за что я ее отругал, потому что тот только что причислил меня к борцам за правое дело. Одноклассники перешептывались. Только я было обрадовался, как Урка быстро спустился с трибуны. В эту минуту я заметил, что у двери все это время стоял мужчина – тот самый, который привел сюда Хуан Шу полмесяца назад. Он перекинулся несколькими словами с Уркой у двери, и тот снова вернулся в класс. На этот раз опустил голову и сказал, не поднимая глаз:
– Хуан Шу, выйди.
В классе снова воцарился хаос. Мимо меня проплыл знакомый аромат, и я смутно слышал, как всхлипывает его обладательница. Даже ее всхлипывания были такими приятными…
Вскоре весь класс узнал, что этот человек был не отцом Хуан Шу, а полицейским. На сей раз это был не слух, но скорость распространения новости говорила о том, что справедливая и резкая критика Урки не привела к каким-либо положительным изменениям в человеческой природе – по крайней мере, в человеческой природе несовершеннолетних. На этот раз пришла моя очередь умолять Фэн Сюэцзяо. Я спросил ее:
– Твой отец – полицейский, так что ты должна знать, что происходит, верно?
– Ты еще посмеешь ругать меня?
– Я не буду больше ругаться. Что случилось с Хуан Шу, почему к ней пришла полиция?
Фэн Сюэцзяо сказала, что ее мать действительно психически больна. Она не ходит на работу и тайно практикует «Фагун»[20].
– Разве ты не видел новости? Мой дед говорил, что последователи этой секты психически больны и их нужно переловить.
Я видел новости и что-то такое слышал, но думал, что это не имеет никакого отношения к моей жизни. Эта девочка должна была быть чем-то самым прекрасным, что есть в моем детстве. Но сама ее красота проистекала из непростительного, недостойного поведения, с которым я не мог смириться. На мгновение мне показалось, что даже моя симпатия к Хуан Шу была чрезвычайно тяжким преступлением.
То, что позже рассказала Фэн Сюэцзяо, меня немного удивило. Мать Хуан Шу раньше была преподавателем вокала в музыкальной школе. Несколько лет назад она развелась и забрала Хуан Шу с собой. Потом попала под дурное влияние секты и утратила связь с реальностью. Вскоре за ней пришла полиция, но она успела сбежать с плохими парнями, оставив Хуан Шу одну. Та теперь живет в доме своего дяди. Полиция регулярно приезжает к Хуан Шу, надеясь задержать ее мать. Как только та свяжется с ней, она должна немедленно сообщить в полицию. Фэн Сюэцзяо сказала, что полиция также попросила Урку внимательно следить за Хуан Шу. Однако Урка решил, что это нехорошо, и в результате полиция подвергла его критике. Закончив рассказ, Фэн Сюэцзяо, видя, что я никак не реагирую, стукнула меня по руке, вытаращила глаза и спросила:
– Ван Ди, разве тебе не нравится Хуан Шу?
Я пришел в себя и выругался:
– Дура конченая!
Фэн Сюэцзяо, даже
