Лондонский матч - Лен Дейтон
– Трудно догадаться, в чем дело?
– Нэнни так и не догадалась.
– Показывать фокусы – фамильная черта, я полагаю.
– Я полагаю тоже, – сказал я, хотя не был уверен, о каких фокусах она говорит и к кому это относится – ко мне или к ней.
– Они арестуют меня, если я приеду в Англию по своему старому паспорту?
– Я попробую узнать, – пообещал я. – Но почему не увидеться с детьми в Голландии?
– Тебе лучше бы не становиться соучастником, Бернард.
– Но мы и сейчас разговариваем по секрету от остальных. Кого из твоих хозяев это задевает больше всего?
– Никого, – ответила она.
Это была уступка, маленькая, но все же уступка, первая, которую она сделала.
– Мне не хватает тебя, Фи, – сказал я.
– О, Бернард! – вырвалось у нее.
Слезы навернулись на ее глаза. Я был готов ее обнять, но она сделала шаг назад.
– Нет, – сказала она. – Нет.
– Я сделаю все, что смогу, – пообещал я.
Я и сам точно не знал, что имею в виду, но она не стала спрашивать. Похоже, это было просто ничего не значащее обещание, и она его так и восприняла.
– Они не отпустят Вернера, – сказала она и оглянулась, боясь, что ее записывают.
– Я считал, что мы договорились.
– Правом принимать решения наделен Павел Москвин. Он глава этой делегации, а не я.
– Но Вернер не делал ничего такого уж серьезного.
– Я знаю, чем он занимался. Наша Миллер всю последнюю неделю была под постоянным наблюдением. Мы ждали, что Вернер пойдет на контакт.
– Операция со Штиннесом полностью провалилась. Она закончена, и у вас так ничего и не получилось. Уже не столь важно, что Вернер скажет этой Миллер.
– Я знаю. Но у меня приказ.
– Не дадите Вернера, не получите Штиннеса.
Она побледнела, лицо стало напряженным и дыхание прерывистым, но она молчала. И я сказал:
– Москвин убил этого парня Маккензи в доме в Бо-шэме.
Она пожала плечами.
– Зачем он это сделал? – настаивал я. – Маккензи не мог даже мухи обидеть.
Она посмотрела на меня и вздохнула.
– Ты должен его убрать, Бернард!
– Что? – переспросил я.
Торопясь и неразборчиво произнося слова, что было так на нее не похоже, она повторила:
– Ты должен его убрать, Москвина.
На миг я лишился дара речи. О чем говорит мне моя жена?
– Как? Где?
– Есть только один способ. Вернер сейчас на автобусной стоянке у контрольного пункта «Чарли». Я сказала Москвину, что ты, очевидно, захочешь сам увидеть Вернера и убедиться в том, что он жив и здоров. Это было еще до того, как ты получил согласие Москвина послать туда вашего человека.
– Как ты объяснишь это ему?
– Освободи меня от этого человека, и мне не придется ему ничего объяснять.
Я до сих пор ничего не понимал.
– Ты имеешь в виду убить его?
Она выглядела издерганной и возбужденной. Ее голос звучал пронзительно:
– Людей иногда убивают. И это будет не первый убитый у этой Стены.
– Но я не могу открыть огонь по такой делегации, как ваша. Они тут же двинут танки. Я не хочу оказаться человеком, который начал третью мировую войну. Я совершенно серьезен, Фи.
– Ты должен сделать это сам, лично, Бернард. Ты не должен отдавать кому-то приказ стрелять. Я не хочу участия третьего лица. Никого, кроме нас с тобой.
– О’кей, – неожиданно для себя согласился я, все еще колеблясь.
– Это же Вернер, твой лучший друг, – сказала она. – Я делаю все, что могу. Больше, чем должна.
Потому что это нужно ей самой, подумал я. Она это делает не ради Вернера и даже не ради меня. Что же ей нужно? А я должен совать свою голову в петлю. И теперь она лишает меня возможности посоветоваться со своими начальниками.
– Ладно, – с отчаянием сказал я. – Посади его и Штиннеса в последнюю машину и сделай так, чтобы я ехал вместе с ними. Но дети остаются со мной. Это мое условие, Фи.
– Будь осторожен, Бернард. Он жестокая скотина.
Я смотрел на нее. Она была очень красива, даже более красива, чем я ее помнил. Ее глаза были нежны, и от нее исходил чудесный запах духов, пробуждающий воспоминания.
– Останься здесь, Фи. Останься здесь, на Западе. Мы все устроим.
Она отрицательно покачала головой.
– Ну, прощай. Не беспокойся, я пришлю Вернера обратно. И пока что не буду требовать от тебя детей.
– Оставайся.
Она потянулась вперед и поцеловала меня так, чтобы не размазать помаду на губах. Я полагаю, что у них обращали внимание на такие подробности.
– Ты не поймешь. Но настанет день, когда ты сможешь меня понять.
– Не думаю, – ответил я.
– Пойдем и увидимся с товарищем Штиннесом, – сказала она.
Ее голос снова стал твердым и решительным.
Глава 29
Я мог ожидать самых разных неожиданностей от разговора с Фионой, но просьба убить Павла Москвина, ее непосредственного начальника, застала меня врасплох. И при этом не могло быть никаких сомнений, что она говорила вполне серьезно. Фрэнк и Брет за несколько минут до встречи определили, что моя дружба с Бернером является очень важным фактором. Если убийство такого мерзавца, как Павел Москвин, может избавить Вернера от перспективы двадцатилетней отсидки в ГУЛАГе, я ни минуты не буду колебаться. И Фиона это знала.
Но возникало много вопросов, на которые я не мог найти ответа. Я не услышал от Фионы серьезных обоснований. Может быть, она просила меня избавить ее от Москвина, чтобы закончить эту поездку так, как она хочет? Более вероятным было, что Москвин является препятствием для ее амбиций. Но трудно было поверить, что Фиона зайдет так далеко. Я предпочитал думать, что это желание видеть его мертвым исходит от кого-то другого, стоящего на высшей ступеньке иерархической лестницы КГБ, может быть, даже из высшего эшелона.
Но почему бы им самим не взять его, не допросить и не казнить, если уж так надо? Наиболее очевидный ответ сводится к русскому словечку «блат», которое по всей стране означает влияние, коррупцию и неофициальную власть. Может быть, он был родственником или другом такого лица, которому даже КГБ не мог противостоять? Сплавить его на Запад, а потом приписать его смерть империалистам – лучшая схема, при которой руки у Москвы останутся чистыми? Может быть.
Вернер Фолькман находился все еще на стоянке с той стороны контрольного пункта «Чарли». Наш человек отлично видел его с наблюдательного поста на Кохштрассе. Судя по сообщению по радио, Вернер был в сером плаще
