Метод исключения - Дональд Уэстлейк
Разве я не мог бы убить его? Я имею в виду, серьезно. В целях самообороны, в самом деле. Ради семьи, нашего быта, ипотеки, будущего, меня самого – всей моей жизни. Это самозащита. Я не знаю этого человека, он для меня ничто. Если честно, в этом интервью он производит впечатление придурка. Если альтернатива – отчаяние, поражение, изматывающая нищета и ужас, сковывающий всех нас, Марджори, Бетси, Билли и меня, почему мне нельзя убить его, этого сукиного сына? Как я могу не убить его, учитывая, что поставлено на карту?
Аркадия. Аркадия, Нью-Йорк. Я нашел ее в дорожном атласе, и она оказалась так близко. Это было похоже на знак. Не дальше пятидесяти миль отсюда, прямо за границей штата. Такое расстояние можно преодолевать по пути на работу, мне даже не пришлось бы переезжать.
Журнал «Палп» и дорожный атлас раскрыты на моем столе. Тишина в доме, дети на учебе, и этот день – один из тех, когда Марджори в офисе доктора Карни. Грезы.
Именно тогда я впервые вспомнил о люгере, лежавшем на дне отцовского сундука. Именно тогда я впервые представил, как направляю пистолет на человека и нажимаю на спусковой крючок.
Смог бы я это сделать? Смог бы я убить человека? Но люди делают такое каждый день, по куда менее веским причинам. Почему я не смог бы, когда ставки так высоки? Моя жизнь. Ставки не могут быть выше.
Грезы. Я бы поехал в Аркадию, штат Нью-Йорк, с люгером на соседнем сиденье. Нашел бы фабрику и Фэллона – у меня нет его фотографии, ее не напечатали в «Палп», но это решаемо, мы же просто грезим, – нашел бы его, проследил за ним, дождался бы возможности и убил его. И подал бы заявку на его должность.
И здесь мои грезы рушились, рассыпались в прах у ног. Удовольствие вновь сменялось отчаянием. Потому что я знал, что произойдет дальше, если реальность последует за моими мечтами, если Аптон «Ральф» Фэллон действительно освободит ту должность – по своей воле или по моей.
Конечно, я лучше него. В любом состязании между нами работа по праву стала бы моей, без всяких сомнений. Но мы не соревнуемся и никогда не будем. Соревнование, как только Фэллон будет устранен, развернется между мной и той стопкой резюме.
Кто-то другой получит мою работу.
Я снова просмотрел стопку, отбирая кандидатов, которых боялся, и в тот первый раз был настолько пессимистичен, что отложил более пятидесяти анкет – эти соискатели превосходили меня и наверняка бы получили работу в «Аркадии». Что, конечно, было ошибкой, преувеличением их достоинств и недооценкой своих – за меня думало всего лишь уныние. Но проблема оставалась неразрешимой. И реальной.
Мне стало так тошно к тому моменту, что я не мог больше оставаться в кабинете. Я вышел из дома и, чтобы убить время, принялся разбирать хлам в гараже – как только мы продали «Сивик», место, которое он занимал, тут же начало заполняться барахлом, – но мыслями продолжал возвращаться к Аптону «Ральфу» Фэллону, сытому и довольному, гордому и уверенному. Занимающему мою должность.
Я не мог заснуть той ночью. Я лежал в постели рядом с Марджори, размышляя, скорбя, испытывая фрустрацию, и лишь когда первые лучи солнца очертили оконные рамы, я наконец погрузился в сон, полный тревожных сновидений, ужасов в духе Босха. Я рад, что не помню своих кошмаров; их отголосков и так достаточно.
Но в конце концов я погрузился в сон, и когда три часа спустя пробудился с холодным рассудком, то знал, что делать.
7
Четверг. Я выезжаю в четверть девятого утра, сказав Марджори, что мне нужно кое-что доделать после собеседования во вторник в Олбани и что сегодня вечером я, возможно, вернусь домой поздно.
Собеседование. Что ж, конечно, я не получил ту работу, мне так и не суждено постичь все тонкости производства этикеток для консервных банок, так что я снова направляюсь в Лонгхолм.
Я не получил ту работу и не ожидал, что получу. Просто еще одно провальное собеседование. Но все же непохожее на предыдущие. Это было первое собеседование, на которое я отправился с новой тетивой в луке – с этим планом (если я смогу заставить всю эту сложную штуку работать и не растеряю решимость), и, как следствие, взглянул на происходящее иначе. Я вел себя более бесстрастно, вот в чем дело. Я увидел ситуацию со стороны.
И увиденное лишь усилило мое отчаяние. Я понял, что Бёрк Девор, этот Бёрк Девор, человек, которым я стал за полвека жизни, недружелюбен.
Нет, я не какой-то злобный мизантроп. Я просто недостаточно дружелюбен. В молодости, в школе, а потом в армии, я всегда мог приложить усилия, чтобы стать частью компании, но это никогда не было для меня по-настоящему естественным. За те четыре года, что я провел в разъездах, предлагая компаниям промышленную бумагу «Грин Вэлли», я действительно научился быть продавцом – улыбчивым, веселым, пожимающим руки, хлопающим по плечу, убеждающим собеседников, что рад их видеть, – но мне это всегда давалось с трудом.
С трудом. Я не прирожденный «рукопожатель» в духе «здорово, старина» и никогда им не был. В те годы я старательно собирал шутки, запоминал их и пересказывал клиентам. Я непременно выпивал одну-другую стопку водки за обедом, чтобы расслабиться перед послеобеденными визитами. В те дни я пил слишком много, и если бы продолжил работать продавцом, то, наверное, уже умер бы от цирроза.
Именно поэтому та должность менеджера, та продуктовая линейка, которой я стал руководить, спасла меня. Я управлял ею и отвечал за нее, и от меня ожидали приветливости, но с некоторой отстраненностью, не только дружелюбия, но и контроля – и это мне подходило просто идеально.
То, что я должен делать теперь, как я понял во вторник, – это снова стать продавцом. Резюме лишь откроет мне дверь, если повезет. Вся моя трудовая биография, вся моя жизнь до сих пор – это просто инструмент продаж, предлог, чтобы меня впустили. А собеседование – моя презентация; и то, что я собираюсь продать, – это я сам.
Я недостаточно хорош в этом. Какие бы навыки продавца в прежние
