Лондонский матч - Лен Дейтон
Лизл пошла с червей. Мои черви были бесполезны. Я пошел с валета червей.
– Ходи тузом, Бернард. – Она знала, что мой туз уже ничего не сделает. Лизл рассмеялась. Она любила выигрывать в карты.
Лизл пошла с маленького козыря и отдала взятку Коху. Я был не в силах промолчать:
– Вы проиграете.
– Ее это не заботит, – сказал герр Кох.
– Не пытайтесь учить его бриджу, – сказала она. – Я пытаюсь растолковать ему все это с тех пор, когда он был десятилетним мальчиком.
Кох настаивал:
– Но она отобрала козырей и у вас и у меня.
– Но потеряла взятку, – сказал я. – Вы взяли ее валетом.
– Она этим устранила потенциальную угрозу. – Кох перевернул карты последней взятки и показал мне десятку и валета. – Теперь она знает, что у вас нет козырей, и разгромит вас, как бы вы ни играли.
– Пусть играет как может, – сказала безжалостно Лизл. – Он недостаточно хитер для бриджа.
– Не дайте ему себя одурачить, – сказал герр Кох, обращаясь к Лизл и делая вид, будто меня здесь нет. – Все англичане хитры и коварны, а уж этот особенно.
– А это что такое? – спросила Лизл, открывая свои карты, где были одни козыри, и кладя их на стол.
Мы согласились, что все остальные взятки ее, но она не могла отказать себе в удовольствии и выиграла эту игру, беря взятки одну за другой.
– А он и не возражает против того, чтобы мы думали, какой он дурачок. В этом и есть самая большая сила Бернарда.
– А я никогда не понимала англичан, – сказала Лизл.
Она ходила с козырей, брала взятку, улыбалась и снова ходила с козырей. Сказав, что не понимает англичан, она принялась объяснять нам, кто они такие. Это тоже было очень «по-берлински». Берлинцы не любят признаваться, если им что-то не известно.
– Допустим, англичанин говорит, что не надо спешить. Это означает, что надо действовать немедленно. Если он говорит: «Как вам угодно» или «Как хотите», будьте осторожны. Это означает, что он ясно высказал свои требования и желает, чтобы вы с ним полностью согласились.
– Вы что, Бернард, так и оставите этот вызов? – спросил меня Кох.
Он любил, когда люди спорят, надеясь, что ему достанется роль арбитра.
Я улыбнулся. Все это я уже слышал не раз.
– Ну а мы, немцы? Так ли уж мы беспечны? – упорствовал Кох. – Скажите, Бернард. Мне было бы интересно узнать ваше мнение.
– У немцев нет полутонов, – сказал я и тут же пожалел, что влез в этот спор.
– Нет полутонов? Что это значит? – спросил Кох.
– Если в Германии сталкиваются два автомобиля, то один водитель виноват и, следовательно, другой невиновен. Для немца все или черное, или белое. Погода хорошая или плохая, человек болен или здоров, ресторан хороший или отвратительный. На концерте они или приветственно кричат, или выражают возмущение.
– А вот Вернер, – спросил Кох. – Он человек без полутонов?
Вопрос был адресован мне, но ответила Лизл.
– Вернер – англичанин, – сказала она.
Конечно, это было неверно, но Лизл любила высказывать неожиданные и провоцирующие суждения. Вернер был настолько неангличанин, насколько может быть таковым немец. И никто не знал этого лучше, чем Лизл.
– Вы же его вырастили, – сказал я. – Как же Вернер может быть англичанином?
– По духу, – ответила Лизл.
– Он обожал вашего отца, – сказал герр Кох, больше для того, чтобы примирить разные позиции, а не потому, что это было так на самом деле.
– Он восхищался им, а это не одно и то же, – сказал я.
– Это все твоя мать. Она первая почувствовала симпатию к Вернеру, – сказала Лизл. – Я помню, как твой отец ворчал, что дети, играя наверху, слишком много шумят. Но твоя мать всегда его уговаривала не сердиться.
– Она знала, что вам нужно было управлять отелем, – сказал я. – Вам было чем заниматься, кроме как присматривать за Вернером.
– Я как-нибудь поеду в Англию ее навестить. Она мне всегда посылает поздравительные открытки к Рождеству. Может быть, я съезжу туда в следующем году.
– У нее найдется комната для вас, – сказал я.
Я прекрасно знал, что ни она, ни моя мать не переносят полеты на самолетах. А Лизл, конечно, еще не забыла свой последний полет в Мюнхен пять лет назад.
– Твой отец очень формально относился к маленькому Вернеру, он разговаривал с ним, как со взрослым.
– Мой отец со всеми разговаривал в таком тоне, – сказал я. – И это одна из его черт, которая мне нравилась больше всего.
– Вернер был просто в восхищении. Он мне говорил: «Тетушка Лизл, герр оберст, господин полковник пожал мне руку!» Он себе и представить не мог, чтобы полковник вермахта мог пожать ему руку и говорить на равных с таким маленьким мальчиком. Но ты меня не слушаешь, Бернард!
Да, я ее не слушал. Я ожидал, что кто-то из них скажет наконец, что я немец, но такая мысль не приходила им в голову. Мне это было неприятно. Я здесь вырос. И если я не был немцем по духу, то кем же я был? Почему они оба не признают этого за мной? Берлин был моим городом. А Лондон был городом, где жили мои друзья и где родились мои дети, но я принадлежал другому городу – тому, где находился сейчас. Я был просто счастлив сидеть в этой задней комнатке с Лизл и старым герром Кохом. И это было единственное место, которое я мог бы назвать действительно своим домом.
Зазвонил телефон. Я был уверен, что это Пош Хэрри. Лизл тасовала карты, а герр Кох в сотый раз подсчитывал итоги игры. Телефон прозвонил несколько раз. Никто из нас не взял трубку, и звонки прекратились.
– Ты ожидаешь телефонного вызова, Бернард? – спросила Лизл, внимательно глядя на меня.
– Возможно, – ответил я.
– Клара обычно отвечает, если я сама не беру трубку. Наверное, это ошибочный вызов. В последнее время такое случается часто.
А что, если это был звонок Поша Хэрри? Я попал бы в очень трудное положение. Если даже Брет Ранселер не виноват, это совсем не значило, что во всем остальном моя версия справедлива. А что, если Штиннес говорил правду? Я начал подозревать, что Штиннес не мог быть полностью осведомлен обо всех подробностях плана дискредитации Брета Ранселера, выработанного в Москве. А что, если этот Штиннес был просто камикадзе, посланный взорвать лондонский Центр, и его не посвятили в детали того, что он должен был совершить? Штиннес, конечно, из тех, кто способен принести себя в жертву делу, в которое он
