Крест - Кен Бруен

рискну предположить, ему было всего около тридцати, но красные глаза видели то, с чем мог справиться век боли.

Я спросил:

— Там снаружи висит вывеска: Собирайтесь здесь, все чокнутые — если хотите найти собаку или вообще сойти с ума, то это место для вас?

Он уставил на меня налитые кровью глаза и повторил:

— Собаку? Какую собаку?

Я знал, что это может продолжаться некоторое время, поэтому перешёл к делу, рявкнул:

— Ты искал меня?

Вопрос, казалось, сбил его с толку, и он исчез. Я списал это на погоду — бури выманивают сумасшедших, как зов дикой природы. На сиденье рядом со мной лежал таблоид, и я взглянул на заголовки, главная новость: ВТОРАЯ СВАДЬБА БРИТНИ НЕЗАКОННА! Это занимало большую часть первой полосы, а в углу была маленькая заметка о британском заложнике в Ираке. Его похитили вместе с двумя американцами, которым теперь отрубили головы — его судьба буквально висела на нитке. Его семья умоляла Тони Блэра помочь. Прежде чем я успел перевернуть на третью страницу, где история продолжалась, парень вернулся, сжимая в дрожащем кулаке большую порцию виски.

Он сказал:

— Извини, чувак. Мне нужно было, типа, прийти в себя, собраться.

Его тело тряслось. Если это он в форме, упаси Боже мне увидеть, как он разваливается. Я решил сменить паб — похоже, весь чертов город знал, что меня можно найти в Garavan's. Что беспокоило меня, так это то, что он был так похож на меня. Его состояние — я сам бывал там так много раз и в своём нынешнем обличье был всего в одном-двух напитках от его местности.

Он протянул руку:

— Я Эоин Хитон.

Я взял его руку. Она была покрыта потом, и после того, как я отнял свою, мне пришлось бороться с желанием вытереть её. Я почувствовал понимание, которое испытываешь к собрату по страданию, но не хотел знать, и уже собирался мягко отшить его, когда он сказал:

— Я как ты.

Блядь.

Словно он прочитал мои мысли. Я сделал движение, чтобы встать. Мне действительно не нужна была эта херня, и если он был серьёзно конченым, что ж, слишком плохо, tough luck и всё такое, но эй, не моя проблема.

Он сказал:

— Я был Гарда, и меня вышвырнули.

Я снова сел, моя собственная печальная карьера пронеслась перед глазами. Он спросил:

— Разве ты не врезал одному политику, прямо в рожу?

И так началось моё славное нисхождение в годы боли.

Его лицо просветлело при мысли о моём поступке, первый признак жизненной силы, который он проявил. Я видел, что в глубине души он был приличным человеком, с оттенком наивности, но с существенной — как бы это назвать? — добротой, если такое ещё существует в мире, где безумные браки поп-звезды получают больше внимания, чем неминуемое отрубание головы человеку.

Я сказал:

— Ну, я кое о чём жалею.

Он горел желанием согласиться со мной, спросил:

— Ты жалеешь, что ударил его?

— Нет, я жалею, что ударил только раз.

Он громко рассмеялся, с оттенком истерии, затем резко оборвал, уставился на меня, спросил:

— Что с твоим голосом?

Я знал, что он стал более гортанным, чем обычно, словно я наглотался гранита, и он причинял мне боль в последние дни.

— Выкуришь тысячу сигарет и выпьешь достаточно гнилого виски, это плохо сказывается на дикции.

Он был разрываем между сожалением, что упомянул об этом, и определённым волнением от того, что находится так близко к человеку, который был… в перестрелке. Любопытство взяло верх, и он спросил:

— Каково это было, если не возражаешь, ну знаешь, когда это случилось с тобой?

Что ответить? Что это было весело и что поэтому от тебя в полдень пахнет сырым виски, или что ты страдаешь, как предупреждали врачи, посттравматическим стрессовым синдромом?

Я решил не углубляться:

— Испортило мне весь день.

Он кивнул, словно мог представить.

Не мог.

Мне больше нечего было добавить, поэтому я спросил:

— Чего ты от меня хочешь?

Нервная улыбка. Он посмотрел на свой теперь пустой стакан, как бы говоря: Как это случилось?

Я знал это чувство.

— Дай я возьму нам свежие напитки.

Мне хотелось, и иметь в компании закоренелого пьяницу было бы идеально, но у меня были рамки, которых нужно придерживаться.

— Нет, мне не надо, я ухожу.

Он был разочарован. Не совсем тот ответ, которого он ожидал.

— Ты можешь мне помочь?

Он мне нравился, но не настолько.

— Иди в реабилитацию, позвони в АА, есть много…

Он перебил меня, ужас на лице, чуть не закричал:

— Не такая помощь, ебать. Несколько дней в постели, немного парацетамола, немного еды, немного времени, чтобы прийти в себя — я буду в порядке.

Я подумал: Мечтай, лох, и подождал.

Он выпрямился и сказал:

— Я хочу делать то, что ты делаешь. Ну знаешь, находить вещи, работать над делами.

Я мог бы прочитать ему лекцию, сказать, что он покупает ведро горя, но когда я приготовился начать, он взмолился:

— Джек, мне нужна спасательная верёвка. У меня ничего нет, я тут умираю. Если ты дашь мне за что зацепиться, я приду в форму. Мне просто нужен, типа, фокус.

И я снова принял неправильное решение. Я должен был просто отправить его в плавание, но он достал меня — выражение его глаз, этот потерянный отчаянный крик.

Я сказал:

— Ладно, я дам тебе старт, и если ты с этим справишься, посмотрим, сможешь ли ты помочь мне в других делах.

Он схватил меня за руку, благодарность выплескивалась.

— Ты не пожалеешь.

Я уже жалел, предупредил:

— Ты ещё не слышал, что это такое. Ты можешь быть не так благодарен через минуту.

Его лицо выражало веру в то, что вот-вот произойдут чудесные события. Это результат Джеймсона на голодный желудок — иллюзия, что всё будет хорошо. Я рассказал ему об исчезновении собак в Ньюкасле и о том, что меня попросили проверить это. Я достал свой блокнот, дал ему имя человека, который просил о помощи. Он выглядел действительно больным — не просто пьяным, а больным тем недугом, который приходит с острым разочарованием. Ему потребовалось мгновение, чтобы переварить информацию, а затем он чуть ли не плюнул:

— Грёбаные собаки? Ты хочешь, чтобы я искал пропавшее, блядь, животное?

Я покачал головой:

— Я не хочу, чтобы ты делал хоть что-то, я уже сказал тебе это, но ты сказал, что готов на всё. Вот твой шанс доказать это.

Он ломал руки — жест, который, как я думал, был чисто книжным, — и сказал:

— Ладно, я попробую.

Он был в таком отключке, что ужасная ирония его слов ускользнула от него.

В его голосе было смирение, в глазах — беды всего мира, поэтому я возразил:

— Эй, слушай, ты мне никаких грёбаных одолжений не делаешь. У