Творения - Григорий Синаит
102. Теперь скажем и о пище. Около фунта хлеба достаточно всякому вступившему в подвиг безмолвия. Нерастворённого вина [можно] пить по две чаши, воды — по три, а из съестных припасов, какие найдутся, [позволительно] употреблять не столько, сколько прихотливо требует природа, но пользоваться [нужно] с самоограничением[153] лишь предоставляемым Промыслом. Наилучшее и сокращённейшее правило, руководящее желающих жить должным образом, состоит в совершении из подвигов добродетелей трёх — я разумею пост, бодрствование и молитву, — которыми упрочивается надежнейший фундамент всех добродетелей.
103. Прежде всего безмолвие требует веры, терпения, крепости и силы, любви от всего сердца и надежды. Верующий если по обычной ли беспечности или по иной какой-нибудь причине не найдёт здесь искомого, то при кончине[154] не может не убедиться вполне в плоде веры и подвига и не увидеть свободы чрез Христа Иисуса, Который есть Искупление и Спасение душ наших, Богочеловек Слово. А неверующий во всех отношениях[155] осудится при кончине. Впрочем, он, по слову Господа, уже осуждён (см.: Мк.16:16), так как[156] порабощённый удовольствиям и ищущий славы от людей, а не от Бога может ли веровать? (см.: Ин.5:44). Таковой хотя на словах и кажется верным[157], но, не замечая того, сам обманывает себя и услышит [некогда] слова: «Так как не принял Меня в своё сердце, но отверг Меня за хребет свой, то и Я отвращусь от тебя». Итак, верному надлежит иметь светлую надежду[158] и веровать Божией истине, свидетельствуемой во всех Писаниях, исповедуя свою немощь, чтобы [иначе] не навлечь на себя удвоенное неумолимое осуждение.
104. Ничто столько не способствует сокрушению сердца и смирению души, как разумное уединение и совершенное[159] молчание. И не иное что основным образом[160] разрушает строй безмолвия и удаляет от него Божественную [охранительную] силу, как следующие страсти: дерзость, чревоугодие, многословие, развлекающая забота[161], гордость и госпожа страстей — самомнение. Кто охотно привыкает к ним, тот с их ростом, омрачаясь всё более и более, становится [в конце концов] крайне бесчувственным. И если [такой человек] снова освободится [от страстей][162] и положит начало [спасению] с верою и ревностью, то он получит вновь искомое, особенно если будет искать его смиренно. Воцарение же в нём[163] по беспечности хотя бы одной из названных страстей ополчает на него весь сонм зол во главе с гибельным неверием и опустошает его душу, становящуюся от демонских смущений и шума как бы вторым[164] городом Вавилоном, так что последнее для него хуже первого (см.: Мф.12:45). Он делается тогда страстным врагом и обвинителем безмолвствующих, всегда изощряя[165] против них свой язык, как бритву и обоюдоострый меч.
105. Воды страстей, которыми наполняется мутное и смятенное море безмолвия, можно переплыть не иначе, как на лёгком и быстроходном корабле безусловной нестяжательности и воздержания. От невоздержания и любви к вещественному потоки страстей, наводнив землю сердца и нанося на неё гниль и грязь помыслов, производят в уме замешательство, в мыслях — омрачение, в теле — отягощение, а душу и сердце делают нерадивыми, потемнёнными и оцепенелыми и лишают их свойственного им по природе настроения и чувства.
106. Ничто так не способствует расслаблению, беспечности и безумию души ревностных подвижников, как именно кормилица страстей — самолюбие. Когда оно предпочитает подвигам в добродетели телесный покой и считает разум заботливым, если он не побуждает добровольно измождать [тело] трудами при исполнении заповедей[166], связанными с малым и лёгким по́том, тогда оно [самолюбие] обычно делает душу вялой к прохождению пути безмолвия и производит в её деятельности сильное и непреодолимое расслабление.
107. Наилучшим и первейшим врачом для изнемогших [в соблюдении] заповедей и твёрдо[167] решивших извергнуть[168] непроницаемую мглу является нерассуждающее послушание во всём с верою. Оно есть живительное и многосоставное целебное средство для пьющих его и нож, зараз очищающий рубцы ран. Всему другому предпочитающий действие этим [ножом] с верою и простотой одним ударом отсёк все страсти. Он не только достиг безмолвия, но послушанием уже и осуществил его, найдя Христа, сделавшись и называясь его подражателем и рабом.
108. Без устроения жизни и деятельности в сокрушении духа невозможно снести зной безмолвия. Плачущий и размышляющий о предсмертных и посмертных ужасах, прежде чем они сами по себе наступят, будет иметь смирение и терпение — эти два основания безмолвия. Без означенных [основ] проводящий безмолвную жизнь всегда имеет сверстницей своей беспечности самомнение. А от них множатся греховные развлечения и порабощения и ввергают нас в расслабление. Отсюда невоздержание — дочь беспечности — делает тело вялым и бессильным, а ум омрачённым и огрубевшим. Тогда и Иисус скрывается от толпы помыслов и рассуждений, присутствующей в области ума.
109. Опытно[169] изведать муку совести теперь или в будущем веке невозможно[170]. Это [испытание] касается преимущественно одних тех, которые здесь и там терпят недостаток в любви и славе[171]. Как некоторый свирепый палач, разнообразно карающий лиц, подлежащих ответственности, [совесть] как бы заносит[172] всегда над деспотически обнажёнными [жертвами] острый[173] меч, то есть обличение и негодование. Совесть называется также ревностью по присущему ей [обычаю] воздействовать[174] на врагов, на природу тела и на душу. А иными [она именуется] природной горячностью, которую повелевается нам изощрять против врагов, как острый меч. И если [совесть] покорит победоносно[175] [нашу] двойственность единству, то целью её ревности[176] бывает тогда восхождение к Богу. Но если сама душа подчиняется двум — я разумею грех и плоть, — тогда её концом назначается там [в вечности] безжалостное мучение за то, что она довела себя до полного порабощения врагам. Душа, совершающая здесь постыдное, губит своё добродетельное состояние, отлучается и отчуждается от Бога.
110. Из всех страстей две крайне суровы и
