Как я вижу. На берегу озера - Петер Альтенберг
Он молчал.
„Гимназист — —“, подумала госпожа Е.
Когда он с молоденькой девушкой лежал на холме в короткой сухой траве при вечернем солнце, он тихо трогал ее руку. Тянул теплый ветерок. Какая-то птица кричала: „ги-ги-ги-ги-гиа — — —“. Затем солнце зашло. Потянул холодный ветерок.
„Ну, как — — —?!“ спросила его госпожа Е.
„О, прекрасно — — —. Тепло и сухо. Затем термометр падает, над головой сияет вечернее солнце, на озере медно-красные и темнозеленые блики; вдруг они становятся свинцовосерыми, термометр падает, на лугах поднимается аромат и становится влажно — — —“.
„Поэт — — —“, сказала госпожа Е.
На следующий день вечером госпожа Е. одна каталась на маленькой лодке — — —.
Она тихо ехала вдоль берега — — —.
Вот показалась темнозеленая линия густых каштанов на серой циклопической набережной, дальше маленькая деревянная вилла, в которой жил умирающий поэт, затем большая каменная вилла с железными канделябрами, в которой жили умирающие супруги и двое цветущих детей, дальше тянулся сад герцогини, потерявшей сына, которым она никогда не обладала. Черные ореховые деревья здесь висели над водой. Дальше тянулись луга со своими болотными травами и золотистыми одуванчиками, затем камыши с шелестящими светло-бурыми султанами. И сказочник прибавил бы: „И тут все сказки сказывали, сказки — — —!“
Дальше шли луга, совсем тихие луга — — —.
Госпожа Е. сидела в своей маленькой лодочке, чуть-чуть согнувшись и наслаждалась покоем вечера — — —.
П. А. и Т. К.
П. А. стоял, прислонившись к желтой глянцевитой мраморной колонне танцевального зала, и рассматривал молодых девушек.
Он думал: „Это деланное веселье — —! Как может девушка от души веселиться, не будучи красивой, почти безупречной — —?!
Как она может радоваться, не чувствуя: „ах, я нравлюсь, я недурна собой, я маленький центр, у меня свита, как у принцессы — — —“?!
„Господин С., скажите, кто эта молодая дама?!“ сказал он.
„Тереза К. — — познакомить?!“
„Благодарю — — —.“
Позже он увидел ее в апельсиновой роще. При ней была свита, как у принцессы —.
Когда она танцевала „Sir Roger“, он снова стоял прислонившись к желтой глянцевитой мраморной колонне.
Он думал: „Это деланное веселье — — —!“
И все же она была красива, почти безупречна — — —.
Он думал: „Тереза К., при твоей томной грации эта „цирковая разнузданность“ Sir Roger’a — Тереза К.!“
Вдруг она поскользнулась, упала — — —.
На ее милом чудном лице появилось страдальческое выражение Мадонны. Она как-будто хотела сказать: „О, я не гожусь сюда, я это знаю — —. Но куда же я гожусь?! Я все-таки, может быть, создана для наслаждений, только не умею ими пользоваться — — —“.
Скоро она опять улыбалась, летала, приседала, била в ладоши, веселая и пылкая — — —. Ее влажное лицо блестело, но было бледно — — —.
П. А. стоял, прислонившись к желтой мраморной колонне: „С тобою бы, благородная, дивная, сидеть в милой уютной комнате и говорить о превратности жизни, про лето и осень, о душе ребенка и поэта — —! С тихим кротким вдохновеньем сказать: Я люблю японское искусство с его птицами, цветами и красками, я люблю буковый лес в октябре, христианский экстаз Льва Толстого и музыку Парсифаля — — —!
Но ты стоишь здесь с цирковой разнузданностью Sir Roger’a — — —!“
Он стоял неподвижно, прислонившись к желтой глянцевитой мраморной колонне, пока не кончился бал и не погасли огни.
В течение двух лет он говорил: „Мой идеал — Тереза К — — —“.
Это дошло до нее.
„Почему он не знакомится?! Он боится меня??“
На третий год, летом, он был ей представлен на серо-голубом озере, на пароходе.
„П. А. — Тереза К!“
Они разговорились.
Она сказала: „Я не люблю озера, я люблю лоун-теннис — — —. Я могу играть целыми часами, целый день — — —“.
Он ответил: „Я не люблю лоун-теннис, я люблю озеро — —. Я могу на него смотреть целыми часами, целый день — — —“.
„Мы подходим друг к другу“, сказала она с улыбкой, „мы дополняем друг друга — —!“
Однажды вечером он сидел у нее, в ее комнате.
Шел дождь и озеро шумело у берега — — —.
Он говорил о превратности жизни про лето и осень, о душе ребенка и поэта — — —.
Он говорил о японском искусстве, о буковых лесах в октябре и о музыке Парсифаля.
Она думала: „Мы дополняем друг друга — — —. Я ни о чем не думаю, а ты обо всем — — —.“
Шел дождь и озеро шумело у берега — — —.
Она сидела у своего маленького столика, подпирая голову руками.
Что она такое, что — — —?!
Она охотно играла в лоун-теннис и охотно танцевала Sir Roger. У нее была какая-то страсть к естественному, механическому движению, которое гонит кровь к поверхности тела, красит его в розовый цвет и сильно возбуждает утомленные нервы.
Иногда она мечтала: „О, черное шелковое платье, изящно выкроенное, с голыми плечами и широким, очень широким поясом из молочноголубого прозрачного бисера — — —! Или шелковое платье цвета гелиотропа с поясом из янтарного бисера, или светлоголубое с бронзовым бисером, или совсем белоснежное с гранатокрасным бисером!?“
Это были ее грезы — — —.
Часто она думала: „Я красивая или хорошенькая, красивая или хорошенькая — — —?! Эти мужчины лгут! Они могли бы это сказать так, чтобы рассеять всякое сомнение. Они должны были бы сказать это молча. А они мне это нашептывают аффектированным вибрирующим сладким голосом: „ах, фрейлейн — — —“.
Однажды она пошла гулять с этим молодым человеком. Вечер был холодный и туманный.
„О, Вы простудитесь“, сказала она и обвязала ему шею своим белым шелковым платком.
„Вы так добры, так внимательны“, сказал молодой человек, ощущая прикосновенье любимой руки на своей шее.
„Ведь это самое меньшее, что мы должны делать для тех, которые к нам внимательны. Если Вы заболеете и умрете, Вы не сумеете больше ухаживать за мной“, сказала она улыбаясь.
Но тут же она прибавила: „Видите, какая я — —! Нет, это глупая шутка это не хорошо с моей стороны — — —.
