Песнь гор - Май Нгуен Фан Кюэ

Больше она с предсказателем не встречалась и запретила мне приближаться к его дому. Его предостережение так напугало маму, что она стала втайне водить меня по бесчисленным храмам и пагодам, моля небеса о снисхождении. Глядя, как она сжигает стопки «адских денег»[15], чтобы умилостивить духов, и жертвует незримым демонам жареных поросят, я возненавидела старика.

Через два года, когда мне исполнилось двенадцать, господин Тук умер от старости. Такие пышные похороны наша деревня видела нечасто. Со всей страны стянулись люди, жаждущие проститься с предсказателем. Все говорили о том, до чего точны оказались его слова.

А я всё не понимала, как же может такое быть, что он угадал и мое будущее? Как я стану побирушкой? Наша семья была самой богатой в деревне. Стойла полнились скотом, а поля — рисом и овощами. Папа начал возить наш урожай в Ханой на тележке, запряженной буйволом, а там продавал его задорого в самые лучшие рестораны. Ночами, слыша, как щелкает счетная доска у мамы в руках, я понимала: денег у нас навалом. И хотя приходилось платить немаленькие налоги французам и императору, мои родители трудились не покладая рук.

Впрочем, предсказание старика вскоре стерлось из моей памяти, растворилось, как капля чернил в пруду, и я снова стала беспечной девчонкой. Мы с друзьями носились по полям за кузнечиками и саранчой, находили новые ручьи, рисовые поля и сады, лазали по деревьям, заглядывали в птичьи гнезда в поисках яиц, из которых вот-вот должны были вылупиться птенцы. По выходным мы всей семьей садились на телегу и ехали на ярмарку в лес Намдан, где мы с Конгом всласть бегали по зеленым полянкам. Ох, милая, если зажмуриться и вдохнуть поглубже, то я и теперь чувствую сладость ягоды сим, терпкий вкус желтой горной гуавы, кислинку плодов дикого бамбука.

А иногда папа увозил нас еще дальше, и мы любовались на рисовые поля, раскинувшиеся перед нами, точно шелковые ковры, и испещренные силуэтами аистов, хлопающих крыльями, на реку Лам, сверкающую на солнце, на горы Чыонгшон, похожие на дракона, который вот-вот взмоет в небо. Мое детство, сказать по правде, было таким же, как у всех, и в то же время неповторимым.

Я усердно училась под началом учителя Тхиня, который прожил у нас пять лет и стал папе лучшим другом. Они просиживали долгие вечера на веранде с чаем и сочиняли стихи. Са dao — наша народная поэзия — укоренилась в папиной жизни через колыбельные, которые ему пела его мама. И, как и для многих крестьян, сочинять стихотворения для него было так же естественно, как возделывать землю.

Все мои подруги вышли замуж за мужчин, выбранных их родителями. Когда мне было тринадцать, моей лучшей подружке Хонг пришлось выйти за человека вдвое старше нее. Его жена умерла, и ему понадобилась новая помощница для работ в поле. В те годы почти всех женщин считали рабочей силой, Гуава.

Мама позаботилась о том, чтобы моя жизнь сложилась иначе. Они с папой поощряли во мне независимость и самостоятельность суждений. И даже не стали спорить, когда я отказалась перекрашивать зубы. Ты знаешь, что в те времена женщинам полагалось ходить с черными зубами? Оставлять их белыми считалось недопустимым. Я наслушалась рассказов подруг о том, как больно размягчать зубы лаймовым соком и покрывать их черным лаком, и жуть как этого боялась. Книги учителя Тхиня привили мне совсем другие идеалы красоты.

Обычно семейное дело наследовал старший сын, но мой брат Конг хотел, чтобы и я в нем участвовала. Старейшины в деревне поговаривали, что если бы французы не отменили экзамены для поступления на госслужбу, Конг без труда бы их сдал, стал мандарином императорского суда и прославил бы нашу деревню. Но Конг только посмеивался над этим. Он любил наши поля, к тому же у него завязались отношения с Чинь, дочерью деревенского старосты. Они поженились, когда мне было шестнадцать, и Чинь стала мне старшей сестрой, о которой я всегда мечтала.

В деревне жил сборщик налогов для французов. Его прозвали Злым Духом. У него было мясистое лицо, узкие глаза и блестящая лысина. Один его вид наводил на нас ужас, как и плеть, сделанная из самых прочных стеблей, найденных в джунглях. Злой Дух порол тех, кто не мог уплатить налоги в срок, забирал у них собственность в счет долга, а еще избивал свою жену. Я старалась обходить его стороной и боялась заглянуть ему в глаза. Если б я тогда знала, что нам еще придется сойтись лицом к лицу.

Когда мне было семнадцать, я встретила парня по имени Хунг. Мои родители вот уже много лет знали его семью. Отучившись в Ханое, Хунг вернулся в нашу деревню и стал преподавать в новой школе неподалеку.

До встречи с ним мальчишки мне не нравились. Вернее, нравилось их дразнить, как и брата. Так что несложно представить, какой была реакция Хунга, когда он впервые попал к нам домой. Мы поссорились.

Да-да. Поссорились.

— По-твоему, не надо гнать отсюда французов взашей? — накинулся он на меня. — Пора уже положить конец тем пыткам, которым они подвергают наш народ!

— Они обещали вернуть страну нам, ты что, не слышал? — парировала я. — Надо подождать еще несколько лет, и это случится безо всякого кровопролития!

— Слишком уж ты доверяешь этим чужакам. Они нам только зубы заговаривают своими обещаниями, про которые и сами скоро забудут. — и он стал рассказывать мне, что французы хотят отбросить Вьетнам назад в развитии, сделать его бедным и нецивилизованным. Что они отбирают наши природные ресурсы и увозят к себе. Что пичкают вьетнамцев опиумом, чтобы затуманить наш острый ум. Что свободы нам не видать.

Я слушала его с изумлением. Все мужчины, которых я только знала (не считая родни), ни во что не ставили женское мнение, считали нас недостойными разговоров, всё твердили, что «Đàn bà đái không qua ngọn cỏ» — «женщины даже помочиться выше травы не могут». Но когда Хунг посмотрел мне в глаза и сказал, что он со мной не согласен, я пришла в восторг. Меня очаровали его искренность и красота. Его взгляд лучился восторгом, а уголки губ приподнялись в улыбке, так похожей на полумесяц.

Тогда-то я и влюбилась в твоего дедушку. И поныне каждый день вижу свою любовь, когда смотрю на тебя, Гуава. У тебя его глаза, его нос, его улыбка. Иногда во время наших разговоров мне кажется, что я говорю и с ним.

Мы поженились в тот же год — в год Буйвола, в 1937-м. По просьбе моих родителей Хунг, вопреки традициям, перебрался к нам в дом. Наш старший сын, твой дядя Минь, родился в 1938-м, а через два года на свет появилась твоя мама Нгок, а потом, в 1941-м, дядя Дат.

Оглядываясь назад, могу сказать, что это были самые счастливые годы моей жизни. Тогда мне казалось, что счастье просочилось мне глубоко под кожу и никто уже его у меня не заберет.

Но вот зимой 1942-го моя жизнь резко изменилась.

Я отчетливо помню весь этот день — с самого момента, когда я склонилась к своим детям и лампа в моей руке осветила их лица. Минь, которому тогда было четыре, обнимал Дата, которому только исполнился годик. Оба пинали теплое одеяло во сне.

А в дальнем углу широкой кровати из моего детства Нгок что-то бормотала во сне. Ты помнишь, Гуава, как красива твоя мама теперь, но и не представляешь, какой она была хорошенькой в детстве — молочно-белая кожа, длинные ресницы, губы цвета лепестков розы. Укутанная в шелковое одеяло, она походила на фею, которая вот-вот выберется из своего кокона.

— Дети, я буду очень скучать, — прошептала я. Всего через несколько часов нам с ними предстояла первая разлука: я собиралась в Ханой на долгих двенадцать дней. Так и хотелось сгрести их в охапку, прижать к груди. Но я только получше укрыла моих сыновей и выскользнула из комнаты под мерный гул зимнего дождя, барабанившего по крыше.

Дрожащий свет лампы, которую я держала в руке, привел меня в спальню, которая когда-то давно была кладовкой.

— Зьеу Лан, ты не спишь? — спросил тихий голос проснувшегося мужа. Я задула лампу и улеглась в нашу постель.