Песнь гор - Май Нгуен Фан Кюэ

— И приспичило же кому-то шуметь в такой час! — пожаловалась я, повернувшись на бок. Госпожа Ту, наша экономка, преспокойно храпела себе рядышком. Ее имя — Ту — переводится как «редкостная красота», но если бы ты с ней встретилась, ты бы наверняка испугалась. От ее рта к левому глазу тянулся глубокий шрам, похожий на зигзаг. Кожа на правой щеке была испещрена морщинами. Родилась госпожа Ту совсем не такой. Много лет назад, еще до того, как я вынырнула из маминой утробы, в деревне Виньфук случился большой пожар. Он спалил дом госпожи Ту дотла, лишил жизней ее мужа и двух сыновей и едва не погубил ее саму. Моя мама забрала госпожу Ту к нам домой и выходила ее. Когда госпожа Ту оправилась, она решила работать у нас и за долгие годы стала почти что членом семьи.

Много лет спустя именно она рискнула жизнью, чтобы спасти меня и твою маму.

В то раннее утро один ее вид успокоил страх, который трепыхался у меня внутри встревоженной птицей. Я была благодарна ей за то, что она согласилась на несколько ночей перебраться ко мне, чтобы я меньше боялась.

— Проснись, тетушка Ту! Что это за шум? — прошептала я, но она меня не услышала.

Стук стал громче. Я зевнула и села. Кое-как нашарила в темноте деревянные башмаки и вышла из спальни. За дверью тянулся длинный коридор, из которого, помимо прочих комнат, можно было попасть в просторное помещение, где мы хранили наш урожай. Я ощупью двинулась вперед, но, несмотря на всю свою осторожность, ударилась головой об даннхи[11] и испуганно вздрогнула, когда обе струны протяжно загудели. Обругав брата, повесившего инструмент так низко (будто мало тех жалобных скрипов, которые у него получаются, когда он пытается играть), я пошла дальше, мимо гостиной, где на столике горела керосиновая лампа, отбрасывая свет на лакированную софу, инкрустированную перламутром. Рядом стояла на четырех крепких ножках деревянная платформа — диван phản, на котором частенько сидел мой папа и беседовал с гостями. От пола до самого потолка тянулись массивные колонны из дорогого дерева lim, а с высоты семейного алтаря мерцала еще одна керосиновая лампа. На стене висели две лакированные панели со стихами, которые были выгравированы изящными иероглифами Nôm — так называлась древняя вьетнамская письменность.

Шум раздавался со стороны двора, и я поспешила туда. А там в лунном свете стоял мой папа и что-то мельчил большим деревянным пестиком в каменной ступе. Его квадратное лицо и мускулистые руки поблескивали от пота. Он толок рис, но почему же не позвал на помощь своих работников?

Неподалеку от него на стуле сидела с бамбуковым подносом в руках мама и перебирала рис. Ее руки, вылавливавшие из зерен шелуху, до того изящно двигались, что, если бы не поднос, можно было бы решить, что она танцует.

А потом я вспомнила о нашей семейной традиции: мои родители с приходом урожайного сезона всегда сами обрабатывали первую партию риса и делали подношение нашим предкам. Сбор они начали еще вчера, а урожай складывали под деревом лонган.

— Мама, папа! — позвала я, спускаясь по пяти ступенькам веранды на мощенный кирпичом двор.

— Мы тебя разбудили, Зьеу Лан? — спросил папа и, взяв полотенце, утер лицо. За спиной у него разносилась по саду песнь ночных насекомых. Со стороны стойл, выстроенных в боковом саду, слышалось глухое мычание коров и водяных буйволов, а вот цыплята помалкивали в своих бамбуковых клетках.

— Котенок, иди спать, — в отличие от папы, мама была суеверной и звала меня по прозвищу, чтобы уберечь от злых духов.

— Так, моя часть готова, — папа стал пересыпать содержимое ступы в бамбуковую корзину, а я поспешила ему на помощь. Аромат риса тут же наполнил мои легкие.

Я отнесла корзину маме, та высыпала белые зерна себе на поднос, внимательно осмотрела их и отправила в керамическую вазу.

— Как тебе учитель Тхинь, Зьеу Лан? — спросил папа, заглушив мерный ритм пестика. Последнее время у него выдалось столько работы, что мы с ним и не общались толком.

— Он замечательный, папа! — Тхинь был ученым, которого родители наняли давать уроки мне и моему брату Конгу. Единственная в нашей округе школа находилась слишком далеко, и принимали в нее только мальчиков. Так что мы с Конгом всегда учились дома у частных преподавателей. Недавно папа специально съездил в Ханой и привез оттуда учителя Тхиня. Тот прибыл к нашим воротам на повозке, запряженной буйволом, которая была целиком набита книгами. И если почти всех девочек в моей деревне учили только готовить, убирать дом, повиноваться и работать на полях, я училась читать и писать под надзором ученого, который бывал в дальних краях — даже во Франции! Чтение книг, которые он мне давал, приносило мне настоящее удовольствие. Учитель Тхинь жил с нами, в западном крыле дома.

— Здорово, что он учит вас с Конгом французскому, — сказал папа.

— Не понимаю, зачем он нужен, — встряла мама, и я была с ней полностью согласна. Ведь французы оккупировали нашу страну! Я сама видела, как чужеземные солдаты избивают крестьян на дорогах. Иногда они даже к нам домой наведывались в поисках оружия. В нашей провинции крестьяне и рабочие протестовали против их присутствия. Мои родители в этих демонстрациях не участвовали. Они боялись насилия и верили, что в итоге французы вернут нам нашу страну безо всякого кровопролития.

Папа прервал работу и понизил голос.

— Ты же знаешь, как я ненавижу этих чужаков. Они ведь уже шестьдесят с лишним лет нас терроризируют, разоряют народ работами и налогами, убивают ни в чем не повинных людей. Но мы сможем прогнать их только тогда, когда начнем понимать.

— Император Бао Дай, поди, ровно этим и занят? Сидит и учит французский, чтобы освободить страну? — парировала мама, придерживая поднос, на который я сыпала рис.

— Поговаривают, будто французы сделали его своей марионеткой. Идеальный план, согласись: править нами руками нашего же императора, — ответил папа и вернулся к работе.

Вскоре мы управились с рисом. Петух захлопал крыльями где-то в боковом саду и пропел свою звонкую песню. К нему присоединились другие, чтобы поскорее разбудить солнце.

Со стороны деревенской пагоды послышался гул барабанов, отбивавших пять часов утра.

Во дворе появилась госпожа Ту и подхватила меня на руки.

— Котенок, ты почему не спишь?

— Я сегодня маленькая крестьянка, тетушка, — ответила я, вдыхая сладковатый аромат арекового ореха и листьев бетеля, струящийся от ее одежды.

Тетушка улыбнулась и посмотрела на мою маму.

— Прости, сестра, я проспала.

— Ничего страшного, сестра. Ты же вчера допоздна трудилась.

Госпожа Ту забрала у мамы вазу, полную белого риса, и поспешила через двор в сторону кухни.

На востоке у самого горизонта забрезжил розоватый свет. На деревьях запели птицы. Первые солнечные лучи коснулись шелухи у меня под ногами. Я взяла метелку и смела их в кучу.

Мама вынесла папе, сидящему на ступенях веранды, поднос и разлила по нефритовым чашечкам дымящийся зеленый чай.

— Доброе утро! — Во двор вышел учитель Тхинь. Его глаза под кустистыми бровями улыбались. — Как же мне нравится просыпаться тут пораньше! Воздух такой свежий! — сказал он и сделал глубокий вдох. До начала занятий было еще далеко, но он уже надел свой тюрбан, длинную черную рубаху и белые штаны.

Папа рассмеялся.

— Прошу, выпейте с нами чаю!

Я уселась между родителями и отпила из папиной чашки. Язык обжег горьковатый привкус, а сладковатый аромат просочился в горло.

— Учитель Тхинь, я тут думала про Ханой… Должно быть, там чудесно, — сказала мама, протягивая учителю чашку. Как и большинство обитателей нашей деревни, она ни разу не бывала в столице.

— Ханой? Да, это удивительный город. И очень древний. Ему почти тысяча лет. — Взгляд учителя Тхиня стал мечтательным. — Моя семья живет в Старом квартале. Там стоят старые домики с покатыми крышами, а между ними вьются узкие улочки — настоящий лабиринт! Но чтобы узнать Старый квартал до конца, нужно сперва запомнить названия тридцати шести главных улиц. На каждой царит своя жизнь. Есть там и Шелковая, и Серебряная, и Оловянная, и Башмачная, и Бамбуковая, и Угольная, и Медная, и Соленая, и Гробовая, и Хлопковая улицы, и даже улица Традиционной медицины…