Песнь гор - Май Нгуен Фан Кюэ

— Ты во сколько уезжаешь, em?[16] — спросил Хунг, прильнув лицом к моему. Он закутал меня в теплое одеяло.

— В три часа утра.

— Напрасно ты мне не разрешаешь поехать вместо тебя. Женщинам в такой долгий путь пускаться опасно.

— Да ладно тебе, anh[17] Хунг. — Я с тихим смехом отмела эту идею. — Папа и брат Конг обо мне позаботятся. Да и потом, надо почтить визитом учителя Тхиня.

Я планировала заглянуть к моему детскому учителю, полюбоваться его домом на Серебряной улице. К тому же мне выпал шанс помочь папе. Семейное дело переживало не лучшие времена. Вторая мировая война охватила мир, а в нашу страну вторглись японцы. Они начали править нами руками французов, и на народ обрушился новый шквал налогов и обязанностей.

— И всё же Ханой ведь так далеко, ет, — продолжал Хунг с тревогой. — Я уже тебе рассказывал: один учитель из моей школы слышал истории о том, как японские солдаты разоряют северные деревни и нападают на мирных жителей.

— Да это просто сплетни, anh, тебе разве так не кажется?

— Как знать, а вдруг правда? Эта безумная война дала япошкам слишком уж много власти.

— Не стоит так уж переживать, — я подтянула одеяло повыше, накрывая им руку Хунга. — Я же тебе много раз говорила: папа знает все дороги. — А потом напомнила ему, что все эти зверства, по слухам, творятся на севере, у самой китайской границы, вдали от тех мест, через которые пролегает наш маршрут.

— Обещай, что будешь осторожна, — взмолился Хунг.

И чего он так переживает, подумала я. Японцы объявили по радио, что азиаты не враги другим азиатам и что они прибыли к нам с миром. Пообещали помочь Вьетнаму обрести независимость. Я же своими глазами видела, какие они вежливые, эти японские солдаты. Их отряд проходил через нашу деревню. Сперва их коричневая полевая форма, начищенные до блеска сапоги и свисающие с пояса мечи меня испугали. Но потом солдаты робко постучали к нам ворота и спросили у мамы, нельзя ли им поесть у нас во дворе. Они были совсем еще юные и дружелюбные. Играли с моими детьми, пинали с ними мячи, набитые перьями, — высоко, до самых небес, и смеялись, совсем как вьетнамские мальчишки.

На меня навалился сон, а проснулась я под торопливые шаги, голоса и топот буйволов по нашему двору. Нащупала в темноте вещевой мешок, который заранее положила у выхода из спальни, и тенью выскользнула наружу.

На веранде, при свете трех больших керосинок, мои родители, Конг, его жена Чинь и госпожа Ту складывали на длинную телегу мешки с картошкой. Колеса у телеги были большими, а ее деревянный остов был прикрыт полотнами из пальмовых листьев.

На улице шел дождь. Пара водяных буйволов с длинными, загнутыми кверху рогами пожевывали свежую траву.

Я поспешила к родным, чтобы помочь, стукнулась коленом о бортик тележки и едва не упала.

— Эй, осторожнее! — Конг схватил меня за руки и оттащил в сторону.

— Не ушиблась? — обеспокоенно спросила Чинь с мешком в руках.

— Да ерунда. Наверное, у меня уже «сонное похмелье» — слишком уж много дрыхну, — смущенно ответила я.

— Да ты ведь полночи Дата грудью кормила и не спала, Зьеу Лан! — напомнила госпожа Ту, протягивая мешок моему отцу, который забрался в телегу.

— Пока тебя не будет, Дат как раз отвыкнет от груди, — заметила мама и наклонилась за мешком. — Всё-таки ему уже год и месяц!

От мысли о кормлении Дата по груди разлилась боль. Она тут же начала наполняться молоком.

— Не хочет он пока от нее отвыкать, — выпалила я.

— Догадываюсь, чьи гены тут виноваты, — мой папа хохотнул. — Я и в четыре года к маминой груди прикладывался. Что она только не перепробовала, чтобы меня отвадить. Всё было тщетно. До одного дня…

— Что же в этот день случилось? — спросил Конг.

— Она съела пару тайских перчиков из нашего сада. Зрелых, красных и жгучих, как само пламя. И молоко стало таким острым, что я его выплюнул — и больше уже маму не донимал.

Веранда наполнилась нашим смехом, смешавшимся со свежим ароматом земли, растревоженной дождем.

— Тсс! Соседи решат, что мы с ума сошли, раз смеемся в такой час! — заметила госпожа Ту, силясь спрятать смешок за черными зубами.

— Им, небось, просто завидно, — подала голос Чинь, подметавшая пол большой метлой.

С этим сложно было поспорить.

Заморосил мелкий дождик. После того как все мешки загрузили в телегу, папа с Конгом закрепили на ней еще несколько пальмовых полотен, и она превратилась в уютную повозку. До Ханоя было пять суток пути, и стоило заранее подготовиться к непогоде. А раз мы собрались продавать картофель в лучшие рестораны, он должен быть отменного качества. Много лет назад, когда папа раздобыл новую рассаду из Европы, он, при всей своей прозорливости, и помыслить не мог, что однажды картофель станет нашим источником дохода.

Папа и Конг уложили на мешки доску. Мы с Чинь опустили одно из полотен, ставших чем-то вроде задней двери повозки. Потом телегу выкатили во двор и запрягли в нее буйволов.

Госпожа Ту загрузила нам в дорогу побольше еды и питья. Мама сунула мне в карман увесистый конверт.

— Это учителю Тхиню на лекарства.

Тьму пронзил гул барабанов от деревенского храма. Его отзвуки расплылись вокруг, точно круги по воде. Пришло время трогаться.

Когда я обернулась, чтобы взять свой мешок, оказалось, что меня опередили. Угадай, Гуава, кто держал его в руках? Твой дедушка Хунг.

— Что-то ты рановато поднялся, anh! — со смехом подметила я.

— Хотел тебя проводить, — шепнул он мне на ухо.

Мама помогла папе надеть дождевик, привезенный аж из Ханоя, а потом и nón lá.

— Ну, поехали! — Папа уселся в передней части повозки.

Мама сжала мне руки.

— Осторожнее в дороге, ладно?

— Буду варить Дату крупу! Голодным он не останется, — пообещала госпожа Ту.

— А я буду читать им сказки на ночь, — подхватила Чинь.

Буйволы повезли нас прочь. Высунув голову из повозки, я крикнула сквозь дождь:

— Привезу вам много интересных историй о Ханое!

Вскоре мы уже подпрыгивали на ухабистой деревенской дороге. Под колесами звучно чавкала вязкая грязь.

— Постарайтесь уснуть, дети, — донесся из-за пальмового полотна зычный папин голос.

— Пап, позови, когда устанешь и захочешь смениться, — сказал Конг и повернулся ко мне. — Спи, сестра!

Я улеглась на дно повозки. Пока она подпрыгивала и качалась, я всё думала, каково там, на холоде, папе, и сон всё никак не шел.

Я стала искать дождевик. Приподняв слои пальмовых полотен, я увидела мускулистые спины буйволов, идущих вперед. Проблеск света за головами животных дал понять, что телега выехала на дорогу пошире.

Я разглядела в папиной руке две тонкие веревки, которые тянулись вдоль буйволиных тел и крепились у них на носах. Второй рукой он сжимал фонарь, тоже купленный в Ханое. Любуясь его непоколебимым светом, я села рядом.

— Хочешь, подержу фонарь, папа? — спросила я. Холодный дождь забарабанил по лицу.

— Может, лучше поводья возьмешь?

Удивительно! Прежде я и мечтать не смела о том, чтобы править повозкой, запряженной буйволами. В те времена женщины считались нечистыми, потому что у нас бывают месячные. Однажды я даже видела, как мужчина ударил свою дочь за то, что она перелезла через козлы. Решил, что так она навлечет несчастье и из-за нее повозка перевернется.

— Это несложно, — сказал папа и вложил мне в руки поводья. — Если захочешь, чтобы буйволы остановились, потяни на себя как следует. Если надо повернуть налево, тяни налево. И наоборот. А если сворачивать не нужно, расслабь руки.

Я крепко сжала веревки и натянула их. До чего же приятно оказаться в роли человека, от которого что-то зависит!

— Вот умница! — папа приподнял фонарь, и на дорогу упало полукружье света. — Видишь вон там лужу? Давай свернем поближе к обочине. Молодец! Отлично получается!