Точка опоры. Выпуск первый - Владимир Григорьевич Липилин

ты носишься и скулишь…

Я, не зная что делать, в нетерпении разъезжал по кинотеатрам в поисках новых настоящих волнений и сладкого знакомства с короткой жизнью людей на экране. Жизнь человека на земле не была длиннее. Если сеанс не совпадал или билетов не было, я садился в такси и летел на другой конец города, и легче было умереть, чем не попасть на настоящий фильм. Если фильм мне нравился, на меня рано находила боязнь, что скоро конец, и конец наступал, я вставал, смущенный и бедный, или смущенный и гордый от сознания в себе силы и воли сделать великое. В сквере Казанского собора отцветали розы, я слышал их знойный летний запах и остро чувствовал их шипы, и снова, как в детстве, возникало шероховатое розовое пламя у виска, я пытался разглядеть его — пламя бушевало розовыми волнами и исчезало в глубинах Вселенной… Сквозь вечернее сияние улицы я видел первые звезды… Там летели галактики, разгоняясь во все стороны… Говорят, двенадцать миллиардов лет назад были в одной точке нейтрино и антинейтрино. Земли в помине не было… Потом звезды полетят обратно — в одну точку, и опять нейтрино и антинейтрино. Я видел весь Невский с двумя потоками людей… Куда люди шли? И все так чудесно одеты, и все так веселы! Земля тихо вращалась, плескался океан, падали бомбы, молодежь плясала «енку», размахивали руками гориллы, люди голодали, президенты врали…

Вдоль Невы ярко горели фонари, лучась в воде. Поблескивал золотой шпиль Адмиралтейства, и несся на всех парусах золотой кораблик!

Я переходил мост Строителей, общежитие сияло светом — царство юности и красоты! Все были красивы и казались отчаянно счастливыми. Но нет труднее, чем быть отчаянно счастливыми. Это все равно что стоять на горной вершине.

На следующий день я стоял и изучал список двоечников. Рядом со мной стоял парень в очках. Он явно любовался на список двоечников, потому что там его фамилии не было. И моей фамилии не было.

— Нет, — сказал он. — Нет?

— Нет, — сказал я.

Мы засмеялись, заговорили и познакомились. Гена Лазоркин. Я спросил, откуда он приехал. Он отвечал с веселой усмешкой:

— Я тутошний!

В школе, говорит, дурака валял, год работал на заводе, два года служил в армии, теперь взялся за ум.

— Не поздно ведь? — спрашивал он, смеясь. — Айда в кино, — сказал он. Я с радостью согласился. На Невский пришли пешком. После кино мы зашли в кафе-автомат перекусить, и Гена, опять весело усмехаясь, предложил выпить пива.

— Идет, — сказал я.

Мы выпили по большой. Потом гуляли по городу, где каждая улица у Гены была связана с воспоминаниями детства, а у меня — с моими познаниями по истории русской литературы. И было странно, как за 10000 километров — я в таежной глуши, он в Ленинграде, — в сущности, думали об одном и том же, открывали одних и тех же писателей. Замелькали имена! И мне было приятно сознавать, что мы на равных, что он мне симпатичен и я ему нравлюсь. Он уезжал на дачу, мы прошли пешком до Финляндского вокзала, и Гена сказал:

— Хочешь, поедем на дачу?

— Поедем, — сказал я.

Мы сели в полупустой вагон, и скоро электричка летела по высокой насыпи над городом, потом поля, холмы…

Мы выскочили на платформу, за нами двери закрылись, и зеленая электричка ушла за зеленые холмы. Стало тихо и хорошо, словно где в Сибири.

Садоводство было безлюдно. Мы вошли в открытую калитку и прошли между цветущими флоксами к дому.

— Катя! — позвал Гена.

Никого. Но через минуту мы услышали за домом какую-то возню и смех.

— Гена, кто это с тобой? — спросил девичий голос.

— А там кто у тебя? — сказал Гена, скидывая рубашку. — Раздевайся, пойдем купаться.

Из-за дома появились две девушки, взглянули на меня и засмеялись друг над другом. Кроме трусиков и лифчиков на них ничего не было. Маленькая, светлая, с круглым личиком, мягким загаром, вся похожая на спелую сливу, — это была Катя, сестра Гены. Подруга Кати Лиля казалась крупнее и больше похожа на черносливу.

— Очень приятно, — сказала Лиля, и девушки опять рассмеялись. Поговорили об экзаменах и отправились на озеро. Весь этот день был сплошное счастье, как солнечный свет в соснах, как блеск воды… Я хорошо плавал, хорошо играл в волейбол, а Катя и Лиля поминутно смеялись всем моим словам. Никогда я не думал, что могу рассмешить хоть одну девушку. Просто им было весело, и все.

Вечером приехала мать Гены Евдокия Васильевна, пожилая, приятная женщина. Она обратила внимание только на то, что я круглый сирота, и сказала: какой молодец! И тут же я услышал жалобы на детей, то есть на Гену и Катю. Гена усмехался и молчал, Катя обрывала ее:

— Вечно ты, мама!

Я не понимал, чем мать недовольна, чем недовольна Катя. Им должно быть так хорошо всегда!

После ужина Лиля собралась ехать домой, и я с нею, хотя Евдокия Васильевна пыталась оставить меня на даче. В вагоне опять было пусто. Парни сидели, развалившись, и пели под гитару песенку за песенкой, не оканчивая ни одну. Юные парочки теснились или сидели, обнявшись. Электричка летела, вокруг зеленели капустные поля. Лиля была некрасива лицом, на мой взгляд, но весь ее облик обладал какой-то страшной для меня силой нежности и обаяния. Она была очень похожа на Евгению Борисовну. Лиля молчала, не избегая моего взгляда. Я не смел говорить, и молчать было жутко. Мы расстались на ступенях Финляндского вокзала.

— До свидания! — сказал я. Лиля стала спускаться по лестнице вниз неловкими, но неизъяснимо женственными движениями крупных, сильных ног. Она оглянулась, потому что все время чувствовала мой взгляд.

— Филипп! Ни пуха ни пера!

Какая-то женщина, вся увешанная сумками, весело прокричала мимоходом:

— К черту! К черту! Отвечай! Вот тогда тебе повезет.

Лиля обернулась и, глядя на меня, стояла и смеялась. Потом сказала:

— Никогда мне не было весело, как сегодня. Это не к добру.

Мне хотелось пойти к ней, проводить ее, но я заметил, что она заранее в течение всего этого дня старалась пресечь какие-либо знаки внимания с моей стороны, хотя я ничего и не думал. Она перешла улицу, прошла через площадь мимо памятника Ленину, она жила на той стороне Невы. «Перейти только мост», — говорила она. Я сел на трамвай и уехал на Невский, не зная более короткого пути на Мытню. Трамвай медленно въехал на мост, в окно я снова увидел Лилю: она шла одна, в левой руке несла сумочку