Точка опоры. Выпуск первый - Владимир Григорьевич Липилин

Отчего я не засыпаю сразу, как Тима? Почему я не ем беличьего мяса? И почему Ленка лучше меня говорит по-русски? К, Л, М, Н, О, П… Я пытаюсь говорить по-русски, ищу слова в полутьме… Слова есть. Но сказать — не о чем. У всех есть новости, тайны, дела… У меня ничего нет. И я снова начинаю бояться темноты. Кто это стоит у печки? Я укрываюсь с головой в одеяло, потом высвобождаюсь — ведь это мама моя!

Она стояла у печки, словно прячась от кого-то, и глядела на меня, прикрывая один глаз рукой… Открытый глаз, край лица, ее губы и вся ее узкая фигурка сияли невыносимой красотой!

— Пудин-амба! — Я чувствовал, как я слабею… Но почему я не умер?

Входя зимним утром в школу, я полагал, что здесь-то я в безопасности. На улице сумерки. Звезды еще блестят. В коридоре от углей в печах вспыхивает теплый свет и гаснет. Прижмешься щекой к теплой извести печи, и тянет тебя закричать: так хорошо, боже мой! Мне весело, надо же. Мне нравится, когда я весел, потому что я редко бываю весел. Я сажусь на свое место на этой земле и, не обращая внимания ни на кого, пою. Я пою, и весь хаос ощущений, суеверий первобытного сознания оформляю через песню в человеческое чувство — грусть.

Это было необходимо. Я пою, когда мне особенно хорошо или особенно трудно. Я пел, еще не зная значения русских слов, улавливая их смысл в напеве. Я пел непрерывно, часами, пока ехал, например, с Дени на лодке за дровами. Я и рулевое весло держал просто так, не умел и грести, я сижу на корме и пою: «Там, вдали, за рекой загорались огни…» Дени размеренно, по тысячелетней привычке, опускает и поднимает весла, лодка идет близко от берега… Мы собирали хворост и складывали в кучу на красный дерн, которым сплошь покрыта земля под ивами, можно лечь и заснуть. На ивах, на самых неожиданных местах, росли кучками такие яркие, с желтой шляпкой грибы. Я лазил по старым, изогнутым стволам, а потом вслед за сбитыми грибами прыгал на мягкий дерн и пел «Вечер на рейде».

А близко на том берегу, отвесном, как стена, были дырки, из дырок вылетали ласточки, не такие красивые, как те, что вьют гнезда у нас под крышей, но тоже ласточки, серые, с короткими хвостами. Они пролетали низко над водой и — в дырку. А дырок много. Как они разбираются, где чей дом и где чьи птенцы? Дени сказала, что в эти гнезда заползает змея и сколько яичек ласточка ни снесет, все съедает змея. И ласточку может съесть.

Я пою «Варяга».

Зачем мне рассказала Дени про это? И правда ли это? Но с тех пор мне страшно взглянуть на высокие берега с гнездами речных ласточек. Мне чудятся змеи. Вода под обрывом темно отражает берег, ласточки летают и летают, и ничего не знают об опасности. А дед говорит:

— Отчего это ласточки все летают, ты знаешь?

Я говорю:

— Им хочется летать и летают. Им, наверно, весело.

— Нет, — смеется Мапа. — Они ловят насекомых в воздухе, как я — рыбу в воде. А зачем я это делаю? Ты думаешь, мне каждый день охота ловить рыбу?

— Без рыбы нельзя. Что же мы будем есть?

— Так и птицы, — говорит Мапа.

Мы ехали ставить сети на ночь. Это легко: в узком заливе втыкают в ил под водой шесты и к ним привязывают концы сетей, поплавки ложатся ровно поперек залива. За ночь щуки и караси непременно запутаются в них. На рассвете их нужно снять. Когда мы возвращались, звезды сверкали так близко и крупно, — казалось, небо падает на землю. Я пою «Соловьи! Соловьи!», а потом и «Сормовскую лирическую».

— Вишь как распелся! — говорил дед, махая веслом. Я пою «Землянку», а потом… Сколько песен я знал! И откуда? Бывало, прозвучит песня первый раз в Москве — я уже знаю. Зимним вечером мы с Дени одни, она варит в чугунке картошку и тыкву на сладкое, отдельно в кастрюле — кету, я сижу у темного окна в коридор перед печкой, там полыхает огонь, а в бочке вода из проруби со льдинками, там касатка плавает. Дени сказала — их две. Я видел лишь одну: маленькая, с мой палец, плавает себе, живая, и не знает где. Я сижу на табуретке, ноги — на сосновых поленьях, и пою «Подмосковные вечера». Я пою, Дени усаживает меня за стол есть и говорит:

— Нельзя петь за едой, это к несчастью.

Я замолкаю, но пою про себя, потому что не остановиться, и, может статься, не я пою, а только прислушиваюсь, а поют где-то далеко, где Россия и лето.

Я иду спать и пою все песни заново, пока не засну. Мапа где-то у Сихотэ-Алиня разводил огонь в железной печурке, я пел и для него, чтобы не было ему так одиноко в тайге.

Я осмотрел авторучку, набрал чернила и попробовал перо. Хорошо. Алик жужжал электробритвой, смотрелся долго в зеркало, одевался с толком и расстановкой. Один узбек сокрушался:

— Все забыл! Ничего не помню!

Я сочувственно молчал, хотя терпеть не могу подобные штуки, ведь это неправда. А если и в самом деле ничего не знаешь, тем более молчи! Это достойнее. Алик был готов, он многозначительно посмотрел на меня и достал из портфеля коробку из-под конфет. В ней лежали аккуратно сложенные новенькие фотошпаргалки сочинений на всевозможные темы. Они имели прекрасный вид. Одно сочинение было на модную тему «Молодое поколение в пьесе А. П. Чехова „Вишневый сад“». Сочинение ученицы девятого класса такой-то школы гор. Архангельска. Почему Архангельска — Алик не знал. Посмеявшись над собой, он ловко рассовал шпаргалки по карманам своего великолепного костюма. Этих штук было много, Алик хотел и меня снабдить фотодокументами. Я покачал головой — не умею. Экзамены я сдаю не совсем так, как все. Всем важно знать, во что бы то ни стало запомнить, вызубрить или, на худой конец, воспользоваться шпаргалкой. Мне важна, наоборот, свобода от всего этого. Мне важно быть простым, правдивым хоть до «двойки», вот и все. Быть самим собой. Но это-то труднее всего в трудную минуту. После экзамена и «пятерка» меня не радует, если я сам в душе не был на высоте. Еще с вечера я начинаю следить за собой — чтоб ни малейшей фальши ни в чем. О чем я говорю и как? Что я делаю и зачем? А утром уже важно все: каждый шаг, темп сборов,