Дом без соседей - Геннадий Борисович Пациенко

Такого поворота дел Загонов не ожидал. Недолгим было безмятежно-беспечное его житье. Последние, на беду уцелевшие в конверте стекла он выбросил в мусоропровод.

А вскоре действительно пришел и ответ. Дело еще продолжалось. О результатах его обещали сообщить позже. И в тот же день Загонов, обрадованный, поехал за женой.

Ехал и удивлялся, что мелкие стекла в конверте могли так сильно поранить душу.

ШАШКА ЗА ПЕЧКОЙ

Вероятно, Гришка догадывался о моей робости и что-то взвешивал после того, как мы добрались в летних сумерках до его дома.

— Может, заночуешь? — предложил он.

Идти обратно, признаться, я боялся. Безлюдная дорога петляла по болотистым местам, пропадала в кустарниках; в темноте на ней нередко встречались дикие кабаны и лоси.

— Да не-е-ет… — отказался я. — Дома всполошатся.

— Ну, смотри. — И совсем неожиданно предложил: — Знаешь, я тебе шашку дам, чтобы возвращаться было нестрашно.

— Настоящую? — быстро спросил я.

— Ну да. Мы с матерью все равно на целину скоро уедем. Не брать же ее с собой.

— С шашкой-то, конечно, неплохо… — выдавил я. — С ней веселее было бы…

Гришка рассказал, что случайно нашел ее после войны в канаве за домом. Я удивился: как он мог так спокойно хранить шашку все это время? Любой мальчишка перво-наперво дал бы ею полюбоваться, после чего рубил бы налево и направо, а не берег бы неизвестно зачем. Кавалерийская шашка — небывалая редкость.

Гришка подтолкнул меня с дороги в глубь двора. Я не пошел за ним в дом, не поверя обещанию. Разное попадалось, думал я, в послевоенных лесах: автоматы, винтовки, пулеметы. Но кавалерийской шашки до сих пор не находил никто. Может, предложить ему взамен немецкий тесак или каску целехонькую? Но что-то нашептывало мне — откажется. Я с замиранием ждал, когда выйдет Гришка из дома.

От желания увидеть настоящую шашку я буквально замер. Долетали обрывки разговора с матерью, укорявшей сына за позднее возвращение с рыбалки, потом что-то загремело, попадало, лязгнул дверной засов — и во дворе появился Гришка.

— Вот, бери. За печкой лежала. А мать там всего понаставила, загородила лаз. — И Гришка протянул мне увесистую шашку.

Я взял ее и удивился, что так легко и просто решилось все. И вот, полный немого восторга и радости, держу я в руках настоящую, во всех смыслах подлинную, хотя и без ножен, с медной нечищеной рукояткой без бахромы, суровую и тяжеловатую, слегка изогнутую, как и положено, боевую шашку.

Я тут же заторопился, стал прощаться, заверяя друга, что подарок его обязательно уцелеет и, если придется ему самому поздно идти с очередной рыбалки, он тоже может взять шашку для храбрости, чтобы не бояться волков, кабанов и других разных зверей, шастающих по зарослям и полям. Гришка согласился, и мы простились.

За деревней наконец я оказался один. Первым делом требовалось шашку почистить: все-таки оружие. Удивительно, что друг мой не догадался об этом сам. Даже грязь из отверстия на рукоятке не выковырял, да и медной рукоятки давно не касалась суконка. Гришка вообще, похоже, к шашке не прикасался — странный парень: как принес, бросил, так, должно быть, и до сих пор лежала за печкой. Дело хозяйское, конечно, но ведь шашка, не что-нибудь?..

Прутиком я проткнул для начала отверстие.

Позже почищу, надраю, смажу, верну шашке былой боевой блеск, засверкает, как новенькая. В азарте я взялся тут же втыкать ее в землю. Шла она туго, требовались усилия, и немалые.

Шашка как-то сразу потребовала от меня внимания и напряжения.

Попробовал я тереть ее плашмя о землю. Пролежав, провалявшись долго в пыльном запечье, она потеряла блеск. Придется днем чем-нибудь другим почистить. Устрою же я завтра рубку, как только вычищу и наточу!

Летний сумрак с коростелиным криком поторапливал, подгонял меня. Ясно было, что не миновать взбучки за поздний приход. Но любое наказание стерпится и забудется, когда знаешь, что один ты только имеешь шашку. Главное сейчас понадежнее ее спрятать, чтобы не обнаружили, не отняли родители. Оружие сдают участковому милиционеру, а не хранят дома неизвестно зачем.

Надежнее и удобнее — воткнуть пока шашку в нижний край крыши хлева. Строение невысокое, крыша старая, осунувшаяся, побуревшая от дождей, морозов и снега. Местами она протекает, и отец кладет на кровлю листы ржавой жести. Решил — сделал. Сунул шашку в застреху по самый срез рукоятки, чтобы не торчала, замаскировал тщательно раздвинутой, полуистлевшей соломой, даже труху впотьмах с земли подобрал, чтобы не осталось следов. Ловко додумался, самому приятно…

Появляться в дом я не спешу. Какая-то досадинка гложет меня, что-то непонятное тревожит, скорее всего от напряжения и чрезмерной радости. Утром, как только проснусь, испробую шашку, и досадинка пропадет, пройдет, как легкое облачко.

Не лежать больше шашке за печкой.

* * *

Утром я незаметно вытащил шашку из соломенной крыши и разглядел как следует. С одной и другой стороны тянулась узенькая канавка с засохшей землей. Отыскав в крапиве битый кирпич, я поскоблил, потер им. Сталь слегка посвежела, потом можно и бруском от косы пройтись, и напильником, а пока и такая сойдет.

До завтрака еще было время, как раз чтобы испытать оружие на молодом олешнике во рву. Не раздумывая, я тотчас же скрылся в подросшем с весны кустарнике. В нем еще не просохла роса, пахло свежестью, и на траве под деревьями лежали ранние солнечные кружева. Я всегда любил этот уголок вблизи дома, отсиживаясь в нем после родительских нахлобучек. Никто не мешал здесь отойти душой, забыть разные горести.

Зимой же знакомый кустарник был, по обыкновению, уныл и темен. Наполовину засыпанные стылой снежной поземкой голые ветви свистели под ледяным ветром, по ночам гул их усиливался, напоминая чьи-то стенания.

Летом, наоборот, я радовался каждому кустику, тотчас угадывал, если кто-то был в олешнике: человек ли, скотина или нечаянно забежавший и притаившийся зверь.

Я всегда безошибочно определял пришельца.

Ровная, с зеленоватым стволом олешина показалась мне самой удобной для испытания: можно отвести руку, с большой силой ударить. Раз имеешь оружие, значит, как-то его надо использовать…

С шашкой в руке я не помышлял ни о жалости, ни о сочувствии к деревцам. Над головой прошумела листва и будто затихла перед моим ударом.

Со всего маху прошелся я по зеленому ольховому стволику. В руке молнией сиганула боль в плечо. В глазах потемнело. Я дернулся и юлой завертелся на месте, как от удара электрическим током.

На зеленом стволике забелела содранная кора. Сама же олешина стояла как ни в чем не бывало, стояла целая.

Я