Точка опоры. Выпуск третий - Елена Аврутина

в той жизни, которую принято называть взрослой, я иногда замечал в себе похожее чувство: я, как говорится, выяснял отношения, с одной девушкой; отвернувшись к окну, я увидел курчавые, словно нарисованные, облака; как бы подчеркивая мне истинную реальность происходящего, они двигались за окном так быстро, будто чья-то нетерпеливая рука тянула их за веревочку. «Что же ты не уходишь?» — донесся до меня ее уже «свободный» голос. «Я почти ушел, но тут слышу: дети из зрительного зала кричат: „Не уходи! Не уходи!“» — «Какие еще дети!» — плача, сказала она.

…Дети шли по тропинке, и тени их вырастали все больше и больше и, став уже совсем взрослыми, соединились в вечерних сумерках, позволяя мне строить догадки об их дальнейшей судьбе.

Интересно… Что же я увижу, раздвинув шторку будущего опыта, в тех десяти, так потрясших внутренний мир мальчика, днях?

…Мальчика словно подменили. Из самоуверенного, рассуждающего обо всем на свете так, будто он это давно прочитал, знает тысячу лет и его авторитетное мнение может вызвать недоверие лишь у глупца, мальчик превратился в робкого и застенчивого ребенка…

Мальчик уже не мог, например, взявшись с Сашей за руки, счастливо кружиться по катку. Он об этом и мечтать не мог. Хоть глаза бы на нее поднять, полюбоваться ее нежным лицом.

Встретиться с ней взглядом стало для мальчика невыносимой мукой. Он смотрел в пол, и, по «определителю взглядов», пользовавшемуся среди девчонок огромной популярностью, это означало, что мальчик думает о своей возлюбленной. «Определитель» был так дорог девчонкам потому, что, куда бы ни смотрели интересовавшие их мальчики, всему находилось объяснение. Вниз — думает о тебе, вверх — страдает, в сторону — ревнует, в глаза — любит. Но мальчик и думал, и страдал, и ревновал — он любил и был не в силах поднять на нее глаза.

Как он проклинал свою мелкую, зачаточную душонку! «Надо же сморозить такую глупость! Причем именно про нее!» — сокрушался мальчик.

Едва почувствовав на себе прикосновение ее взгляда, мальчик попадал в неволю чувств, главным среди которых было чувство неуверенности в себе. Он ужасно терялся, хотя иногда, по смыслу, должен был вроде подняться в собственных глазах.

…Он рвался к победе, глотая ртом воздух; какая была отдача! Второе дыхание так и не пришло к нему — он победил одним духом! Но все равно, когда после ужина в превращенной в актовый зал столовой объявили результаты лыжных соревнований и он, сидевший у стены, услышав свою фамилию, понял, что занял первое место и стал пробираться по всему ряду, чувствуя, что Саша обернулась, все его душевные силы ушли на то, чтобы не споткнуться и не упасть. Ему казалось, что какой-нибудь дурак обязательно подставит ногу, а он обязательно споткнется и упадет, вызвав злорадный смех всего зала. Уже в проходе, когда он шел по середине, недосягаемой для подножек, мальчик по-прежнему со страхом глядел под неслушавшиеся его ноги.

Он все-таки добрался до стола, где сидела начальник лагеря, и наконец оперся руками о покрытую красным бархатом поверхность. Но тут же ослабил их, — ему почудилось, что, так сильно навалившись, он перевернет торжественный стол, графин с принесенной из кабинета начальницы водой и испортит тем самым официальную часть.

Начальница что-то громко говорила; над столом зависла ее ладонь с отогнувшимся вверх большим пальцем. Покачнувшись, мальчик оторвал свою руку от стола, плавно перенося тяжесть неустойчивого тела на другую, постарался не задеть графин, и начальница долго трясла ее вместе со своими безвольными пухлыми пальцами, стягивая потным пальцем левой руки верхнюю грамоту со стопки. Это ей удалось; мальчик подхватил освободившейся рукой грамоту и с облегчением потянул к себе. Но только что безвольные, с облупившимся маникюром пальцы начальницы цепко держали грамоту. «Чтой-то она?! Что за бред!» — вскинул изумленный мальчик глаза и увидел шевелящиеся губы, щедро, как лыжной мазью перед соревнованиями, вымазанные губной помадой. «Спасибо, спасибо», — приговаривала начальница. Мальчик пролепетал ей в ответ «пожалуйста», вытянул из ослабевшей руки начальницы грамоту и побрел прочь от стола.

В полуобморочном состояний возвращался на место мальчик, пошатываясь от дружеских похлопываний и не слыша поздравлений.

Когда он сел на стул и постепенно восстановил в себе ощущение реальности, он подумал, что все закономерно, и эта победа фатально продолжила список его неудач…

Даже совсем детская игра «ручеек» — в нее поначалу с трудом заставили играть ребят не знающие, чем их занять в тридцатиградусный мороз, вожатые — доставляла мальчику невыразимые муки и за какие-то полчаса многократно умножала количество несчастий, счет которым велся в его душе.

— Ребята! Постройтесь парами, возьмитесь за руки и поднимите их вверх. Выше! Выше! — говорил вожатый, разглядывая ребят скучными глазами. Из-под солидных очков в массивной роговой оправе еле-еле и очень смешно таращился ноздрями его коротенький, тянущийся вверх, чтобы хоть как-то дышать, носик. — Кто у нас остался? Иди сюда. Ты проходишь сквозь строй, выбираешь любого и вместе с ним становитесь в конце. Тот, кто остался без пары, начинает сначала. Всем ясно?

…Мальчик выбирал Сашу, и, когда их вознесенные руки робко находили друг друга в недостижимой для его зрения вышине, он всем телом ощущал, как ее нежные пальцы касались его руки, не проникая в нее, не становясь рукопожатием, но все же эта сладостная мука обладания обрушивалась в нем лавиной отчаянного счастья… Чья-то случайная рука прерывала его неземное блаженство, и тогда он чувствовал в своей ладошке либо пустоту другой руки, уже увлекающей за собой в символический коридор, где нужно было идти, согнувшись в три погибели под рукотворным сводом, чтобы распрямиться потом последним в очереди за счастьем и встать к нему лицом, мучаясь, что вот на этот раз оно, может, выберет тебя, либо ощущал действительную пустоту, если можно так сказать про пустоту, при которой на коже теплилось воспоминание о Сашиной руке, и тогда мальчику приходилось стороной обогнуть «ручеек», углубиться в коридорчик и, встав за Сашей, поглаживая взглядом ее разделенные пробором, перетянутые аптекарскими резиночками русые волосы, дожидаться своей участи: вновь пройти эти круги счастья…

Мальчик инстинктивно начал панически бояться участвовать в играх, конкурсах, соревнованиях — одним словом, быть на виду у Саши, и основным содержанием каникул стали бесконечные, из пустого в порожнее, разговоры: в них мальчик ничего не совершал, предавался своим мечтам и воспоминаниям о Саше, и эти разговоры придавали отношениям с любимой девочкой успокаивающую сердце иллюзию развития.

Прежде стоявшая посередине, между кроватями Гарика и Кости, кровать мальчика придвинулась вплотную к Гарькиной. Гарика он мог бесконечно расспрашивать о Саше, и далеко за полночь они шептались о своих чувствах —