Годы возмужания - Ахняф Арсланович Байрамов
Раньше здесь жила семья из восьми душ. Главу семьи, за подстрекательство к бунту, два года тому назад повесили, а жена с детьми, опухнув от голода, умерли нынешней весной… Сейчас об их печальной участи напоминала лишь вылинялая серенькая детская рубашоночка, которая, подернутая тленом, висела на ржавом крючке у входа в жилище. Она, как бы бросая вызов живущим, металась в непогоду и будто кричала о беде: «О люди! Кто же их погубил! Почему?! Разве им не нашлось куска хлеба?..»
Кузнец Сабир вместе с сыном Исангулом целыми днями мокли под холодным осенним дождем, вгрызаясь лопатами в склон горы. Вначале аульчане молча присматривались к ним, к чужакам. Но через несколько дней, не выдержав, пришел к ним Ульмаскул, бывший солдат пластун, участник русско-японской войны. Потом еще три бывших фронтовика вышли на помощь. Так дружными усилиями они накопали глины, подготовили место, возвели стены кузницы.
И вот в один прекрасный день в небольшой земляной лачуге шумно вздохнул кузнечный мех, весело заметался в горне ослепительный огонь. И с того дня мелодичный звон от ударов молота по раскаленному металлу не смолкал от зари до зари. Здесь, под золотистым огненным дождем, рождались голубоватые подковы и пешни, надежно оковывались колеса, выделывались топорики, ухваты, серпы, ковались лемеха…
Дни бежали незаметно. Дружба, возникшая между кузнецом и аульчанами, которые по достоинству сумели оценить душевную щедрость новосела, крепла с каждым днем.
Жители Кайынлыкула зачастили в кузницу. А Нигмату было о чем рассказать им. И все больше становилось тех, кто начинал понимать, что больше нельзя жить на земле такой безвыходной, беспросветной жизнью… И их время должно наступить.
И Исангул был среди них. Он, во время отцовского разговора с крестьянами, либо внимательно слушал, стараясь вникнуть в суть вопроса, либо, по-молодецки расправляя плечи, ковал железо за двоих.
Прошел год, другой. Вот уже третий раз запорошило землю снегом. На буграх и небольших курганах его сдувало ветром. Лопалась застывшая земля. По ночам у околицы выли голодные волки…
Но зато тепло было возле горна в кузнице. И все горячей становились разговоры, асе сильней сжимались у людей кулаки.
Давно нет в живых Нигмата, казненного царскими карателями, нет и доброй Таузихи, скончавшейся вскоре после казни мужа, не увидели они красного флага над сельской управой. Но искры, которые заронил в души бедняков кузнец, вспыхнули ярким пламенем.
А Исангулу выпало счастье остаться в живых, он прошел и первую мировую, и гражданскую. Сразу же после лазарета он отправился в губернский Комитет. Его долго не пришлось агитировать, он сам понимал, что его место сейчас в Кайынлыкуле. Несколько лет он руководил коммуной, а во время коллективизации кулаки подстерегли и убили его.
Сарьяну в том горестном году уже исполнилось девять лет, он хорошо запомнил на всю жизнь тот страшный час, когда привезли отца с окровавленной головой. Помнит, как вереницей шли мимо гроба отца люди. Не забыть ему и лиц пойманных бандитов, подло напавших на отца в ту темную дождливую ночь. Мать позже, вытирая слезы, не раз говорила ему:
— Сынок мой, не забудь о крови отца, пролитой за революцию. Помни отцовские слова. Он говорил, что не в одиночку жить пришел человек на белый свет. Только тогда ты обретешь настоящее счастье, когда будешь жить в вечном горении за людей, за Родину, как твой отец…
…Жить в вечном горении за людей, за Родину, как твой отец…
Сарьян, будто сейчас услышав сквозь сон памятные слова матери, открыл глаза. Оказывается, уже рассвело! Видимо, мать и вправду, оберегая сладкий сон сына, провела бессонную ночь у его кровати. Задумчивая она какая-то, сосредоточенная, а на губах — улыбка. Наверное, думала о чем-то хорошем, приятном.
Сарьян окончательно проснулся. День-то, оказывается, уже начался, а он все нежится в постели. Но вставать не хотелось. Приятно лежать на своей кровати под стеганым ватным одеялом. В открытое настежь окно виднелась крыша электростанции, которую строят уже третий год. Аульчане ждут не дождутся электрического тока. Алый флаг над колхозной стройкой казался особенно ярким и празднично-веселым в лучах утреннего солнца. Ветерок доносил запахи битума и свежих сосновых стружек.
Сарьян услышал родной голос матери, которая улыбалась ему:
— Ну, сынок, пора вставать! А то проспишь сенокос!
Сарьян рывком сел на кровати:
— С добрым утром, мама!
6
Разве мог Сарьян предположить, какую радостную весть принесет ему это солнечное утро? Даже и во сне ему не снилось. А началось все за чаепитием. Залифа-апай только успела заварить свежий чай, только успела налить первую пиалу сыну, как около дома остановилась подвода и с улицы послышался знакомый женский голос:
— Есть ли кто-нибудь живой в избе?
Сарьян, отстранив пиалу, вскочил с места, бросился к окну:
— Мама, кажется, к нам… Гости приехали!
— Гости?! — всполошилась Залифа-апай. — Кто ж это порадовал нас… Никак, Магира со своими птенцами…
На ходу зачем-то вытирая и так чистые руки, Залифа-апай поспешила к выходу. А вскоре со двора доносился ее возбужденный радостный голос:
— Ой-йе! Вот не ждала и не гадала! С приездом, соседушка! С возвращением в родной аул… Здравствуйте, гости дорогие! А Минсылу! Неужели это ты? Поглядите, люди, на Минсылу! Да как она выросла, как похорошела! Встретишь на улице и не узнаешь. Невеста — и только! Да и ты, Магира, тоже хороша. Хоть бы письмецо за эти годы.
Сарьян взглянул в окно и обомлел. Он узнал и не узнал Минсылу. В том, что это была она, он не сомневался ни капельки. Но какой она стала! Такой красивой девушки, ему казалось, он еще не видел. У него перехватило дыхание, а ноги приросли к полу. Сарьян не мог сделать и шага навстречу гостям. Он стоял полный смятения и трепета. Узнает ли она его? Сарьян застегнул ворот рубахи, который вдруг показался тесным.
— Сарьян, сынок! — донесся до его сознания голос матери. — Кто к нам приехал! Выходи встречать гостей!
Они едва пожали друг другу руки. Но от этого легкого прикосновения ток побежал по всему телу. Минсылу как-то смущенно покраснела и едва взглянула на Сарьяна, как сразу же опустила глаза. Но и одного мгновения, пока они смотрели друг на друга, было им вполне достаточно. Они успели глазами высказать то, что не решились бы произнести вслух. Сарьян только тихо сказал:
— Здравствуй, Минсылу!.. С приездом тебя…
— Здравствуй, Сарьян! — ответила одними губами Минсылу.
А к дому Мирхалитовых уже подходили группы молодых косарей. С литовками, граблями на плечах. Сарьян
