Дома оставались жёны. Книга первая - Тамара Ивановна Леонова
— Вот! Вот! — сказал Егор Васильевич убедительным тоном, выходя из кузницы и чувствуя, как понемногу в нем все становится на место, возвращая ему прежнюю уверенность в себе.
VIII
Заехав за Леной, Максим Захарович увидел, что на ней надето только пальто. Молча выслушав ее уверения, что она не замерзнет, он попросил ее сесть в легкие сани, в которые «гусем» были запряжены нетерпеливо рвущиеся лошади, и подкатил к своим воротам. Постучав кнутовищем в окно, он крикнул Фене, чтобы дала тулуп.
— Одевайтесь, — коротко сказал он, когда сестра вынесла большой тяжелый тулуп.
— Но… у меня теплое пальто, — неловко отказывалась Лена.
— Разве можно ехать зимой в одном пальто, — с натянутой улыбкой сказала Феня.
Лена вылезла из саней и накинула на себя громадный тулуп, в котором утонула до самых пяток. Ей показалось, что она вошла в теплый душистый дом, куда совершенно не проникал холодный воздух.
Запахнув полу, которая обвила ее почти вдвое, они откинула высокий воротник и, путаясь в длинных полах, упала в сани. Максим Захарович уложил поплотнее мешок с овсом, подтянул на лошадях сбрую. Устроив все как полагается, он исподлобья любующимся взглядом окинул Лену, подошел к ней, поднял воротник тулупа и, застегнув пуговицу, сказал:
— У нас так ездят. Не форсите — замерзнете.
Потом заботливо прикрыл ей ноги теплым ковриком, подоткнув со всех сторон, чтобы не дуло.
Феня смотрела на эту черноглазую, с пушистыми ресницами и нежным румянцем женщину в белом платке, красиво обрамлявшем ее черные шелковистые волосы, и на душе у нее было неспокойно. «Ох, захороводит его эта черноокая!»
Перед этим она не выдержала и намекнула брату, что «эти молодые да красивые любят только повертеть хвостом, а серьезного от них не жди». Максим нахмурился и долго ходил по комнате. Слова сестры неприятно отозвались у него в душе. Растущее чувство к Лене последнее время наполняло его радостью, к которой еще не примешивалось ничего рассудочного и практического. Ему неудержимо хотелось быть с нею, смотреть в ее чудесные черные глаза, в которых временами вспыхивали веселые шаловливые огоньки. Умиление и нежность охватывали его, когда он видел ее невысокую фигурку в стареньком пальто и чьих-то больших валенках. Хотелось подхватить ее на руки, покачать и сказать что-нибудь смешное, детское и такое же нежное, как говорят детям…
Слова сестры напомнили, что он старше ее на девять лет, что у него двое детей, которым нужна мать, не меньше, чем ему жена и друг. «Она, конечно, заметила, что нравится ему и ей это приятно. Только и всего. Да, брат, Максим — тут есть над чем подумать… Феня, пожалуй, не так уж неправа: эти женщины видят насквозь одна другую».
— Ты не знаешь, отчего Лена рассталась с мужем? — спросил он сестру.
— Это отчего он ее бросил? — не без ехидства переспросила Феня. — Не знаю. Если хочешь, я узнаю…
— Что за глупости! — возмутился он. — Пожалуйста, без этих… бабьих расспросов.
— Как хочешь, — покорно ответила Феня, решив в то же время непременно разузнать эту интимную подробность Лениной жизни.
Радость его, словно птицу, накрыли силком. Он хмуро насупился и молча вышел из комнаты. Феня искоса посмотрела ему вслед. Кажется, ее первый ход был удачным. Она вздохнула. Что же делать? Она так любит брата и вовсе не хочет, чтобы он страдал из-за какой-нибудь вертушки.
Вспомнив разговор с сестрой, Рожнов посмотрел на Лену долгим испытующим взглядом. Лена ничего не заметила. Она вся была радостно взбудоражена и не замечала происходящего вокруг. Она шутила с Феней, не видя, что та, отвечая, каждый раз поджимает губы, скупо отмеряя слова; подтрунивала над Максимом Захаровичем в его длинном, волочащемся по снегу тулупе, восторгалась лошадьми…
Он мрачнел и думал: «Смеется… Забавляется, как дитя… Внове ей все это, вот и радуется…»
Он надел рукавицы, сел впереди на мешок с овсом и взял вожжи.
— Ну, застоялись! — крикнул он на рванувших с места лошадей. От рывка он резко качнулся и тут же выпрямился. Лошади смаху, быстро вынесли их через короткую улицу в степь, и скоро только белое облачко снежной пыли заклубилось на дороге.
Лена отстегнула воротник тулупа и заблестевшими глазами смотрела на снежный простор степи, летящий ей навстречу, на изредка встречающиеся перелески с молоденькими сосенками и березками, старательно укутанными снегом по самую макушку, и на стремительно рвущихся вперед лошадей, выбрасывающих из-под копыт снежную пыль. Бубенчик позвякивал на дуге слабым медным голоском.
Кони мчатся, кони скачут,
Вьется пыль из-под копыт…
Колокольчик однозвучный
Упоительно гремит…
пришло ей в голову. Она наслаждалась ни с чем несравнимым удовольствием езды на санях зимою по беспредельно раскинувшейся степи.
Удобно откинувшись на спинку саней, она утонула в мягком сиденьи из сена, вытянула ноги. Ей было тепло и уютно, как в люльке. Зажмурившись, Лена засмеялась от наслаждения. Не было прошлого, ничего не думалось о будущем, было только настоящее: степь, быстро мчащиеся кони, снежная пыль, оседающая на плечах и выбившихся из-под платка волосах, и впереди огромная неуклюжая фигура в большом тулупе, подергивающая вожжами. Это Максим Захарович? Лене казалось, что если он обернется, она увидит добродушную краснощекую физиономию деда-Мороза с белыми бровями и добрыми свисающими усами.
Медленно и тихо начинает падать редкий снег. Вот он становится гуще, кружится быстрее, наконец, глаза устают от его мелькания.
Лена высвобождает руку из длинного рукава тулупа, снимает варежку и, нагнувшись, отряхивает снег, набившийся в волосы и залепивший платок, но это бесполезно: через некоторое время она опять вся осыпана мягкими, лепящимися хлопьями. Застегнув ворот тулупа и прикрыв глаза, уставшие от мелькания снега, Лена думает и даже не думает, а что-то поет в ней:
«Он заехал за многой… Ах, как хорошо!».
Сани мягко потряхивает, ровной рысью бегут сытые кони, отфыркиваясь и взматывая головами, шуршит снег под полозьями.
Странно, откуда мог пробраться холодок через столько покровов, окутывающих Лену? Сначала становится холодно ногам, потом озноб начинает прокрадываться по руке и плечу. Лена шевелит пальцами в валенках, меняет позу и глубже зарывается в тулуп.
Необъяснимы пути зарождающегося чувства. Разве он сказал ей что-нибудь? Разве она сама подумала что-нибудь определенное? Кто он? Она еще не знает этого. Знает ли он ее? Что он о ней знает? Она еще ничего, ничего не знает… Одно она знает твердо, что если бы сейчас вернулся Виктор и позвал ее, она бы не пошла с ним. Из
