«Индекс» без индекса - Федор Федорович Шахмагонов
Как возникали такие странные города? Какой экономической или исторической необходимостью продиктовано их возникновение в открытой степи, вдали от больших дорог и еще дальше от водных путей? Ни реки в округе на добрых двести-триста верст, ни какого-либо другого водоема. Колодцы-то рыли до тридцати метров в глубину.
Старгород. Название подходящее. Городок-то действительно был старым. В летописях упоминается со времен половецких набегов. Крепостью, правда, он никогда не был, воинских подвигов за ним не числилось.
К тому времени, когда мне родиться, Старгород являл собой разновидность городка Окурова — по Максиму Горькому. Промышленности в городе не было никакой, граждане занимались огородами и торговлей. На чем держалась торговля в таких городках, на этот вопрос наши экономисты еще не дали вразумительного ответа.
Купцы — их было немного — торговали хлебом. Скупали хлеб в окрестных казачьих станицах, у помещиков и переваливали его в разные концы. Но таких купцов на весь город было раз, два и обчелся. А торговал весь город. Чем? Кому и что продавал, кто покупал? Это покрыто мраком.
Я вышел из такой вот «торговой семьи». В кавычки это определение беру отнюдь не из-за предосторожности. Никогда не скрывал, что отец мой стоял за прилавком. Под конец своей жизни он даже сделался хозяином лавчонки скобяных товаров. В самый канун революции. А когда начали падать торговые дома и купцы первой гильдии, предчувствуя перемены, распродавались, он купил даже несколько хлебных магазинов. Жадность, желание разбогатеть обуяли его. Ну и пришел к концу, который единственно и был возможен в те годы. Пошел с котомкой побираться, ничего не понял, ничего не принял, умер где-то под забором.
Я в наследство получил к торговым делам ненависть. Это было «здоровое» воспитание подрастающего поколения — ничто так не могло отвратить от торговли, как прислужничество у прилавка с юных лет. Я с десяти лет помогал отцу-приказчику, а потом отцу-купчишке. Лучше у других служить, чем у своего отца. Вырос зверенышем, озлобленным на отца, на семью, на свой городок, на чистых господ и на грязных мастеровых, на царя и бога, а пуще всего на городовых.
Революцию я принял как перемену жизни, перемену всего, что вокруг и рядом, а к чему перемена, я тогда, конечно, еще не знал и не мог знать. Никаких книг я в юности не читал, умел только считать и свою фамилию подписывать. О справедливости или о благе ближних понятия не имел.
В ту пору судьба такого темного парня, каким был я, во многом зависела от случая.
Километрах в полутораста от Старгорода раскинули свои копры донецкие шахты. Первыми сквозь наш городок прошли красноармейские отряды. Я к ним и прибился. С винтовкой в руках начинать новую жизнь мне даже очень нравилось. А шли бы белые, и за ними я увязался бы. Никакого революционного самосознания тогда у меня не было.
Все началось с Красной Армии, с регулярного красноармейского полка. Сначала революция научила меня грамоте, затем она меня научила жизни, затем научила меня классовому сознанию, научила человечности и открыла мне ленинское учение.
Когда окончилась гражданская война, я пошел со своими однополчанами на донецкие шахты. Рабочий класс привел меня к партии. В партию я вступил в 1923 году, а в 1926 году меня послали учиться. Сначала рабфак, потом опять шахты, потом Промышленная академия, а затем уже и дорога в науку...»
Далее шло подробное перечисление учреждений и институтов, где доводилось работать профессору, перечисление его трудов и заслуг вплоть до последнего дня, до последнего его места работы.
Биография отчеканенная, прошла она множество проверок. Однако проверка проверке рознь!
«Гончий пес» выходит на охоту
Значковский возвращался с концерта на своей «Инвикте». На спуске к Самотеке его обогнало такси. Из такси высунулся пассажир и показал Значковскому два пальца.
Значковский недоуменно пожал плечами.
Внизу у светофора машины остановились. Пассажир такси снова высунулся из окна и крикнул:
— Даю двести тысяч!
За светофором Значковский остановил машину. Не вынесла «душа поэта». Двести тысяч!
Такси остановилось несколько впереди. Из него вышли двое. Один — в штатском, другой — южанин в летной форме майора. Южанин молодой, да еще летчик. Имело смысл выяснить их позиции.
— Мне нужна машина! — сказал летчик. — Такая машина!
— Да, но я не продаю ее! — ответил Значковский.
Летчик обворожительно улыбался.
— А мы и не просим ее продать! Мы просим обменять ее на денежные знаки!
Оба пассажира такси сели на заднее сиденье «Инвикты».
Значковский обернулся к летчику.
— О чем вы говорите, ребята? Что значит продать? Предположим, я задумал бы продать машину... Я должен отвезти ее в комиссионный магазин. А там...
— Ты только отведи ее! — ответил летчик. — Скажи день, когда погонишь. Мне больше ничего не нужно... Я буду первым в этот день. Что-нибудь заработал же я у своего государства! Выпрошу первую очередь! Жизнью своей я каждый день рискую вне очереди! Друг мой знает, на каких я самолетах поднимаюсь! Кишки наматываются на позвоночник. Одна у меня болезнь. Хочу такую, как у тебя, машину! Возьми деньги! Ты себе на них четыре «Волги» купишь!
Значковский снисходительно улыбнулся.
— Не продаю... В этом вся беда!
— Не надо! Не продавай! — воскликнул летчик. — Ничего не надо! Пойдем с нами в «Арагви»! Я угощаю! Будешь мне другом. Когда надумаешь продать, меня вспомнишь!
Летчик умел угостить с чисто южной широтой. С тостами. С улыбками. Слово он сдержал. О машине больше не заговаривал.
Его друг Вано быстро захмелел. Он все время нахваливал Давида, знаменитого летчика. И друг-то он хороший, и летчик первейшего класса, и очень богатый человек. Давид за каждый вылет на своих самолетах чуть ли не «Волгу» зарабатывает.
Значковский пригласил летчиков к себе. Расставались нежными друзьями.
Давид до того растрогался, что подарил Значковскому на память фотографию. Аэродром. Взлетная площадка. Давид в летном костюме. Не в обычном летном костюме, а в космическом скафандре. За его спиной силуэт машины. Не ракета, но почти снаряд
